Зинаида Лихтман и Кэтрин Кэмпбелл, «поистине прекрасные души, деятельные и сто´ящие на преданном дозоре»[43], пытались оградить музейное собрание от посягательств Хорша и отчаянно сражались до последнего, но обстоятельства оказались сильнее. На стороне предателей были все преимущества — большие деньги Хорша позволяли ему нанимать самых искушенных в вопросах юриспруденции адвокатов, а один звонок «сверху» мог изменить решение судей за одну минуту. В 1938 году картины Н. К. и С. Н. Рерихов, ценные предметы искусства и архивы были тайно вывезены Хоршем из Музея и впоследствии распроданы, а два года спустя здание, где размещались учреждения, было признано его собственностью. Так шаг за шагом разрушалась вера Н. К. Рериха в страну, которой он принес лучшие результаты своего творчества. После сорокапятилетней культурной работы, отмеченной во всем мире и нашедшей многочисленных продолжателей, его оклеветали и ограбили, а общественный отклик выразился в нескольких статьях о снятии картин и личных сочувственных письмах. «Иногда, читая в прессе о всяких преступлениях гангстеров, думается, что такие типы утрированы, и злодеяния их писательски приукрашены, — констатировал он, — но то дело, в котором мы были ограблены, изгнаны из нашего же Учреждения и оклеветаны, доказывает, что преступность может достигать крайних пределов, и Хорш является со своими двумя сателлитами ярким показателем современного нравственного упадка при общественном равнодушии. Но правда все же восторжествует! Давно сказано, что Бог платит не по субботам. И лучшая наша общая крепость в том, что мы знаем нашу правоту»[44].
Немыслимый произвол по отношению к истинным учредителям, избранным пожизненно и располагающим многочисленными доказательствами своих прав, циничное попрание священных основ и глумление над человеческим достоинством наполняли болью сердце не только Николая Константиновича, но и его близких: «Неужели кто-то может хотя бы на минуту допустить мысль, что Музей и дела, начатые с чистым устремлением к общему благу, могут быть уничтожены без тяжких последствий? — писала Е. И. Рерих. — Нет, подойдут сроки, и вся преступность предателей станет явной. ‹…› По многим причинам сами мы не даем огласки, также хотим, чтобы сначала высказалась Америка. Ведь плоды многолетнего зрелого творчества были отданы Америке. ‹…› Ведь процесс Музея есть пробный камень для Америки!»[45].
Полученные удары не могли не подорвать здоровье Николая Константиновича. Его самочувствие становилось все хуже и хуже, несмотря на целебную атмосферу Гималайских гор. «Только полный невежда не может представить себе, что значит явиться свидетелем разрушения и уничтожения своего долголетнего творчества!»[46] — с горечью напишет Елена Ивановна, обеспокоенная его постоянными недомоганиями. В письмах 1940-х годов Рерих часто возвращается к постигшей Музей трагедии, сердце его истерзано болью, почему страна, когда-то сердечно принявшая и приветствовавшая его, допустила такое чудовищное злодеяние. Начавшаяся война пресекла большую часть связей с миром, и американские корреспонденты становятся, по сути, его единственными эпистолярными собеседниками. В результате предательства круг ближайших сотрудников Николая Константиновича сужается, но подходят и новые друзья, исполненные серьезных духовных запросов, а старые, закаленные испытаниями, продолжают культурную деятельность. Рерих называет их «стоящими на дозоре» и «сеятелями будущего» и приветствует их желание даже в стесненных условиях творить благое дело. «Пусть живет АРКА[47], пусть живет Академия[48], пусть живет „Фламма“, пусть живет издательство — в них нерушимый посев Культуры. Человечеству неотложно нужны такие очаги добра, творчества, преуспеяния. Даже в труднейших условиях, под вихрем и ливнем семена не погибнут ‹…› Вы можете, по сознанию, давать столько оздоровляющей помощи. Если сейчас нет бумаги, чтобы книги печатать, то ведь слово еще не иссякло!»[49]. Много тяжкого и кровавого сгустилось над бедной темной Землею. Ужасы и зверства Второй мировой. Испытания нового смертельного оружия. Кровавое противостояние индусов и мусульман в некогда мирной Индии. И повсеместно — свидетельства огрубения, дикости и жестокости. «Нам пишут: „Армагеддон кончен“. Отвечаю: ничуть не бывало! Кончен Армагеддон войны, а теперь на человечество надвинулся Армагеддон культуры! Еще более трудный! Человек, смятенный, истощенный, духовно обнищавший, должен сокрушить многих ехидн невежества. И много этих ядовитых кобр, заползающих в жилища»[50].
В 1947 году Николай Константинович серьезно заболевает, и в декабре его жизненный путь заканчивается. «Сердце его не выдержало количества яда, порождаемого обезумевшим человечеством, не выдержало последних нагнетений и лютой тоски за утеснение всего культурного, несущего спасение подрастающему поколению»[51], — напишет Елена Ивановна, сокрушенная утратой любимого мужа, друга и сподвижника.
Музей Рериха в Нью-Йорке обрел новую жизнь и новый дом уже после ухода Н. К. Рериха. В начале января 1949 года Кэтрин Кэмпбелл выкупает 106 картин Мастера, и осенью того же года рериховские учреждения перебираются в здание, специально приобретенное для них Балтазаром Боллингом, промышленником из Мичигана. После войны, во время которой пострадало несметное количество памятников и произведений искусства Европы, идеи о сохранении культурного наследия вновь заинтересовали международную общественность. В 1946 году возобновилась деятельность Комитета Пакта Рериха и Знамени Мира в Нью-Йорке. В 1948 году к Пакту Рериха присоединилась Индия. В 1950 году вся документация по Пакту была передана в ЮНЕСКО, и этот документ лег в основу Межправительственной конвенции о защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта, подписанной в Гааге в 1954 году. В настоящее время она ратифицирована большинством стран мира.
«Переживем это время бодро и успеем для будущего посеять наибольшее количество полезных зерен»[52] — очень часто письма Николая Константиновича заканчиваются на этой созидательной ноте, обращением к древнейшему универсальному символу духовного пробуждения и развития, реализации внутреннего потенциала, а также к образу сеятеля, посланника Высшего мира, посвятившего себя служению и не привязанного к результатам своих трудов. «Всякое доброе семя рано или поздно процветет, и не нам судить о том, когда и как должно расцвести добро посеянное. Сеятель должен сеять и не воображать себя жнецом»[53]. Он и его сподвижница Елена Ивановна Рерих посадили в почву нашей планеты немало драгоценных духовных зерен — разработали важнейшую тему космического сознания, подготовили все, чтобы человек, осознавший свое высокое предназначение и смысл пребывания в этом мире, встретил грядущую новую эпоху во всеоружии. Оба они были вестниками космической эволюции в ХХ веке, стараниями которых эволюционный импульс, несущий новые знания и высокую энергетику, был внедрен в культурное поле нашей планеты.