Джону Холлу Уилоку
[15-ая Западная Стрит, 27]
[Нью-Йорк]
[Август, 1929]
Дорогой мистер Уилок:
Мне нравится писать, а не говорить о том, что я чувствую и во что верю наиболее глубоко: Мне кажется, так я могу выразить мысль яснее и лучше сохранить её.
За последние несколько месяцев, когда я познакомился с вами, я снова и снова замечал, с какой серьезностью вы обдумываете даже самые незначительные изменения в моей книге. Со временем я убедился, что эта медленная и терпеливая забота исходит из великой целостности вашей души. Поэтому, когда вы подарили мне книгу своих стихов в тот день, когда мы вместе закончили работу над моим романом, этот простой акт был наполнен важностью и эмоциями, которые я не могу описать вам сейчас – каждая из тонких и богатых ассоциаций вашего характера сопровождала эту книгу стихов; я был глубоко тронут, глубоко благодарен и знал, что буду дорожить этой книгой до тех пор, пока живу.
Выйдя на улицу, я открыл ее и прочитал вашу надпись, обращенную ко мне, и следующие за ней великолепные строки. В дарсвенной надписи вы говорите обо мне как о своем друге. Меня переполняют гордость и радость от того, что вы так написали. Для меня большая честь знать вас, большая честь, что вы называете меня другом, я возвышен и вознесен каждым словом доверия и похвалы, которые вы когда-либо говорили мне.
Вы – настоящий поэт: вы смотрели на страшное лицо терпения, и качество стойкости и ожидания сияет в каждой вашей строке. Поэты, которые умерли, дали мне жизнь; когда я дрогнул, я ухватился за их силу. Теперь рядом со мной живая поэзия и живой поэт, и в его терпении и в его сильной душе я буду часто пребывать.
Я уже прочитал все стихи в вашей книге – думаю, что перечитал их несколько раз. Но настоящая поэзия – вещь богатая и сложная, мы вторгаемся в нее медленно, и постепенно она становится частью нас. Я не так часто читаю книги по три-четыре раза, но есть стихи, которые я читал по три-четыре сотни раз. Поэтому я не берусь предлагать вам легкомысленную критику стихов, которые я буду перечитывать еще много раз, и не берусь думать, что вас всерьез заинтересует мое мнение. Но есть некоторые из ваших стихотворений, которые уже дошли до меня – осмелюсь сказать, полностью – и стали частью богатого наследия моей жизни.
Я хочу сказать, что «Медитация» кажется мне одним из лучших современных стихотворений, которые я когда-либо читал, – современным только потому, что оно написано ныне живущим человеком. Когда я читал это стихотворение, у меня был тот момент открытия, который ясно говорит нам, что мы приобрели нечто драгоценное – теперь оно стало частью меня, оно смешалось со мной, и когда-нибудь, в каком-то неосознанном, но не совсем недостойном плагиате, оно снова выйдет из меня, вплетенное в мою собственную ткань.
[на этом месте письмо обрывается]
Следующая открытка была написана Максвеллу Перкинсу из Эшвилла, куда Вулф отправился с двухнедельным визитом перед открытием осеннего семестра в Нью-Йоркском университете.
Максвеллу Перкинсу
[Почтовая открытка]
Эшвилл, Северная Каролина
14 сентября 1929 года
Дорогой мистер Перкинс: У меня был очень замечательный визит – город полон доброты и доброжелательности, и все болеют и поддерживают книгу. Моя семья знает, о чем идет речь, и, думаю, рада этому, а также немного опасается. Мы сходим с ума друг от друга – я здесь уже неделю и готов отправиться в белую комнату. Но никто не виноват. Это странная ситуация, и одному Богу известно, что произойдет. Я буду рад, когда все закончится. Надеюсь увидеть вас на следующей неделе в Нью-Йорке.
Джулии Элизабет Вулф
Гарвардский клуб
Западная 44-я улица, 27
Вторник, 8 октября 1929 года
Дорогая мама:
Большое спасибо за письмо. Я был очень занят началом работы в университете и своей книгой. Книга уже напечатана, и ее копии разосланы рецензентам. Через несколько дней я отправлю экземпляр тебе. Книга поступит в продажу только 18 октября. Конечно, я очень рад этому и надеюсь, что она будет иметь успех. Мне очень трудно приступить к работе, пока я не увижу, что произойдет. Я очень сильно волнуюсь по этому поводу, но должен успокоиться и заняться своей работой в Нью-Йоркском университете.
С тех пор как я вернулся, у нас здесь были все сорта и разновидности погоды – жара, дожди, холод – сегодня был настоящий октябрьский день, очень яркий и довольно холодный. Друг взял меня с собой в деревню – листья кружатся в красивом листопаде.