У Ивана-Звонаря?
Кто Царь-Колокол поднимет?
Кто Царь-Пушку повернёт?
Шляпы кто, гордец, не снимет
У святых в Кремле ворот?..
Если мы не помним, не знаем, не слышим этих слов — тем хуже для нас…
РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО ПОБЕЖДАЕТ
Это подборка писем о Русской Империи.
В 1721 году царь Пётр Алексеевич стал Императором Российским.
Не все это знают, но первым русским императором был вовсе не Пётр I. Им был Димитрий Самозванец. Он впервые в официальных документах назвал себя «Деметриус Император», когда никто в России и слова-то такого не слыхал — Империя.
А если мы вспомним, что ещё Ивана III именовали императором послы европейских держав, — его-то, кто в глазах иных удельных князей был всего-навсего выскочкой московским…
Словом, Пётр Великий ничего нового в этом смысле не выдумал, он просто назвал своими именами то, что и прежде существовало в общественном сознании.
Европа всегда воспринимала Россию как империю, — и никак иначе. Империя же, — напомним, — это держава, претендующая на мировую гегемонию. Чем достигается эта гегемония — силой ли оружия, или силой денег, или, может быть, силой духа, обаянием великих идей, — это, в сущности, не важно. И для Империи вовсе не обязательно огнём и мечом захватывать страну за страной, — важно, чтобы страны сами склонились пред её неоспоримой мощью. Пусть даже мощь эта существует лишь в возможности, — как это мы видим сегодня.
Как это видели даже современники Ивана III. Держава, только-то выбравшаяся из-под татарского ига, только-только начавшая собирать свои разорванные земли, — в глазах Европы уже была Империей. Не важно, что были русские слабы, не важно, что толком не определился национальный вождь, — это всё дело наживное. Главное, что это страна Византийского, Римского духа.
В чём выражался такой дух? — наверное, никто не смог бы определить это словами. Лучшее, что было сказано по этому поводу: «Москва — Третий Рим, а четвёртому не стоять». В конце концов русское слово «царь» — это всё тот же римский «цезарь», «император», и, следовательно, наши московские цари — такие же цезари, императоры, как и петербургские Романовы. Пётр Великий ничего нового не открыл.
За выход к Балтийскому морю боролся задолго до Петра Иван Грозный. Он же пытался перенести столицу из закосневшей Москвы в новый, молодой город: ему мерещилась то Вологда, то даже Архангельск… Регулярная армия и флот начали создаваться до Петра — при его отце Алексее Михайловиче: мало жил этот царь, и не многое успел, да и наследие Великой Смуты ещё не было преодолено в его эпоху. Союз с Европой начал налаживать Борис Годунов, а до него Грозный установил дружбу с Елизаветинской Британией. Что ни возьми из Петровских начинаний — всё было задумано до него, всё было запланировано прежними русскими царями. Пётр ничего не придумывал, — он просто осуществил вековые чаяния России.
И в том числе — назвал Империю Империей.
Надо твёрдо понимать: никакого другого вида, кроме имперского, Россия иметь не может, — таковы законы государственной природы. Нужно совершенно уничтожить русских, — всех, до последнего человека, — чтобы Русская Империя перестала существовать, чтобы на её месте возникла сотня более или менее самостоятельных держав. Когда троцкисты попытались расчленить Россию и по частям бросить её в костёр мировой революции, — кто погиб, Россия или Троцкий? Дело не только в том, что победивший Сталин, был, как политик много сильнее шумного Льва Давыдовича, дело в том, что в России в то время никто, кроме имперца-Сталина и не смог бы воцариться. Возникновение Советской империи было неизбежно, неизбежно было и её постепенное превращение в традиционную Русскую империю.
И сегодня это превращение так же неизбежно, как и вчера. Она несколько замедлилось, оно пробуксовывает, — но это не будет продолжаться вечно. Империя всплывёт, вопреки воле её нынешних хозяев, вопреки безволию её нынешних обитателей. Если бы планы Запада могли осуществиться, России уже лет двадцать как не существовало бы. Демократы всё время становятся перед необходимостью поддерживать в России хоть что-то имперское, всё время со дня на день откладывать окончательный демонтаж страны. Потому что, если поспешить, то рухнет не только Россия, рухнет вся современная цивилизация. И каждый раз оказывается, что убивать Империю ещё слишком рано, слишком опасно, ещё не созрел момент, ещё не всё готово…
Но момент не придёт никогда. Или, вернее, однажды придёт совсем другой момент: начало возрождения.
Для воссоздания Империи не нужен номинальный император: она существует, не привязываясь ни к какой политической системе, она может быть правой и левой, красной и белой. Она должна быть только Православной, а Православие — не политическая концепция и не государственный режим. Империя сама собой возродилась после татарского ига, возродилась она и после Великой смуты; она неожиданно для всех начала укрепляться в лихие годы царевны Софьи, грозившие новой, ещё более страшной смутой. После революции, когда, казалось бы, ничто не предвещало её возрождения, Империя возродилась вопреки всякой человеческой логике. Почему кто-то решил, будто сегодняшний день выпадает из общей исторической закономерности, — он, скорее всего не прав.
Письмо 1
ГРОЗА ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА
«Красивая война!» — мечтательно сказал кто-то из моих знакомых об Отечественной войне 1812 года. В чём-то он был прав: не было в истории человечества военного обмундирования красивее, чем в ту эпоху: пышнее — было, вычурнее — было, красивее — нет. И представьте себе: стройные колонны щегольски одетых солдат, строго держа строй, идут за офицерами по зелёному полю, медные, начищенные пушки гулко палят, пёстрые барабаны трещат, флейты выводят однообразный мотив, блещут сабли и начищенные сапоги…
Это, так сказать, эстетическая сторона. Но если говорить и о стороне стратегической, — тут тоже всё очень красиво: огромная, не знавшая поражений легендарная армия разгромлена за полгода наголову, и разгромлена она не в бездарных позиционных боях, а путём невероятного, фантастического манёвра: игрок жертвует ферзя и тут же решительно объявляет: «Мат!» Что за блистательная победа!
Так примерно мы и воспринимаем теперь ту войну. И даже странно бывает слышать, что России тогда всерьёз угрожало расчленение, гибель, небытие, что вся эта прекрасная «воинственная живость» в современников вселяла неподдельный ужас…
Что если вспомнить, чего именно хотел Наполеон?
Того же, чего хотели все приходившие к нам с мечом, того же, чего они и сейчас безуспешно добиваются — расчленения России на несколько вассальных княжеств, которые немедленно принимаются за рабский труд: завоёвывают для Наполеона Индию. (Кстати, львиная доля Европейской России должна была отойти к Польше — Прибалтика, Белоруссия, Украина; если, конечно Наполеон поляков не обманывал.)
И эти мечты безумного корсиканца были столь реальны, столь близки к осуществлению, что у современников кровь стыла в жилах.
Судите сами: наполеоновская Великая армия (прекрасно обученная, вооружённая, имеющая блестящий опыт большой европейской войны) насчитывала 678 тыс. человек. Русская армия имела 480 тыс. человек и 1600 орудий — и силы эти были рассеяны на огромной территории. И военный опыт русских был печален: ряд громких поражений в столкновениях с Францией. С одной стороны — да, за битого двух небитых дают; а с другой стороны, у битых часто возникает условный рефлекс: наступают на тебя — так беги! Побеждённый свыкается с мыслью, что противника не одолеть; и военачальнику нужно очень постараться, чтобы сломать такую психологическую установку своих солдат. Далее: все лучшие, любимые солдатами маршалы были у Наполеона в строю. Главная надежда русских — Кутузов (который, впрочем, тоже не смог одолеть французов под Аустерлицем) — воевал с Турцией и отвлекаться на Наполеона не мог. Армию возглавлял Барклай-де-Толли — генерал талантливый, но не любимый армией. А что такое командир, которого не любят, которому не доверяют? Да будь он хоть семи пядей во лбу…