— Хорошо, — согласился Аль.
Мы не торопясь поужинали, правда, в полном молчании, но ничего, в нем не было напряжения, наоборот царили спокойствие и комфорт.
Потом, не спеша, мы собрали сумки, причем пока Альентес не видел, я запихнул ему в поклажу одежду, купленную Джорджем, ту самую, от которой мой товарищ в свое время поспешил откреститься.
— Видишь, я взлетаю… И любовь теряю, — напевал я, пока мы ехали до аэропорта.
— Смотрю, ты пристрастился к российской попсе, — едко прокомментировал Альентес.
— Хорошая песня, лиричная, — ответил я, улыбаясь.
Мне виделись удивительные перспективы нашего пути. Я надеялся больше никогда не возвращаться в Россию, и тем более не допускать сюда Аля. Я планировал сделать все, чтобы оставить его подле себя в монастыре под сенью деревьев нашего общего детства. Он был свободен по факту и мог спокойно послать Игнасио, ведь с 20 лет он не считался его воспитанником.
Благодаря провалу задания Альентес и я получили возможность наверстать упущенное время. Разлука таяла на глазах, суля возвращение на круги своя. Я был счастлив. Неважно, какое наказание изберет Лига для Альентеса, главное он останется в стенах монастыря и тревоги уйдут. А наказание… Я разделю его с другом, теперь у нас все общее и судьба, и жизнь, и любовь, и кровать.
Путь наш пролегал через тысячи километров ближе к ласковому солнцу и весне. Вначале Шереметьево встретило нас обаянием стеклянных дверей и людским гомоном. Сегодня меня ничего не раздражало, поэтому я даже был рад обилию пестрой публики. На нас с Алем почти не обращали внимания, ну, монахи, ну и что…
Только официантка как-то странно покосилась на меня, когда я приобнял товарища поднося ему заказанное кофе.
Подумаешь!
А вообще на нас больше смотрели из-за глаза Аля. Я-то почти перестал замечать шрам и бельмо, они совсем не портили очарования моего друга, а зато на незнакомых людей действовали шокирующе. Вот же впечатлительные особи!
Все равно мой Аль лучше всех.
Пройдя таможню с редкими реликвиями, коими были обозваны наши боевые орудия, мы погрузились в самолет до Италии и на несколько часов выпали из общего времени, пересекая часовые пояса в крылатой ракете массового пользования.
После приземления мы отправились до вокзала. Надо отметить тайного… Походил он больше на заброшенный склад с рельсами, но это только на первый взгляд простого обывателя. На самом же деле ветхий амбар с полуразрушенной платформой был знаком каждому бойцу ордена розенкрейцеров. Вокзал служил отправной точкой в неизвестность или наоборот опорным остовом, памятующим о том, что тебя с нетерпением ждут дома. К покрошившемуся камню платформы стремились все братья, возвращающиеся домой. Здесь, под лучами итальянского солнца начиналась наша история, по рельсам, как по венам питающая сердца путников ностальгией и жизнью.
Мне вдвойне стало радостно вновь здесь оказаться. Все просто… Со мной рядом стоял Альентес, я мог в любой момент взять его за руку и не отпускать. В прошлый раз, когда я ехал из России, сердце ныло, ведь я оставлял его наиважнейшую часть у себя за спиной в холодной зиме чужого государства. Но сейчас, меня переполнял сладкий трепет.
Я потянулся к Алю и взял его за руку.
Он отошел.
Глупый… Ничего не изменить. Как бы он не бежал, стремясь защитить и огородить меня от дурного, по его неверному мнению, влияния, я не отступлю. Мое единственное желание — быть рядом с ним.
Я засмеялся, Аль курил.
Мы ждали поезда около двух часов.
Не удивительно. Паровозы здесь редкость и ходят они раз в день по строго определенному часу. Всего один вагон купе, всего один проводник, всего один раз на закате, так устроен мир роз, но зато у братьев никогда не спрашивают билета и имени. За нас говорят черные сутаны, алые кресты с розой наискосок, и обязательно оружие в черных чехлах. Мы воины справедливости… И мы, как птенцы, возвращаемся в родовое гнездо.
Так устроен мир.
Но в лучах заходящего солнца я понимаю, помимо войны есть еще и любовь… Сейчас, как никогда раньше, я чувствую это и хочу верить, что не обманываюсь.
Наконец, поезд «домой» подъехал. Нас встретил хмурый проводник в рясе. Он с осуждением поглядел на Альентеса сквозь низко опущенные седые брови и пропустил нас в вагон.
— Мой грех и позор уже всем известны, — равнодушно подметил Аль.
— Слухи опережают ход планеты, — ответил я, одаривая проводника яростным взглядом.