Альентес дернулся и нервно провел рукой по щеке.
— Диего, не лезь ко мне, — огрызнулся он, хмурясь.
— Аль! Да что такого я сказал???
— Ничего! Забудь!
— Что забыть?
— Все!
— О таком не просят.
— А я требую.
— Никогда. Как ни старайся тебе не удастся стереть из своей жизни наш поезд и ночь в нем.
— Замолкни.
— Я могу и помолчать. Но факт не изменить, это произошло!
— И?
— И ничего, тебе придется считаться с реальностью.
— Попробуй, заставь!
Мы оба были на взводе, глаза горели бешенством и взаимным раздражением.
— Аль, ты обязан думать своей головой! Ты не вещь!!! — воскликну я.
— Приказы мне будет отдавать Игнасио, а никак не ты!
— То есть я тебе никто? Да!? После всего, я для тебя пустое место???
— После чего всего? Не наделяй глубоким смыслом банальные вещи.
— Банальные?? Ах, для тебя это банально? Да!?
— Да.
— И ты готов вот так вот спать со всеми подряд?
Я был вне себя от ярости, и вряд ли понимал, что несу. Но его неуважение к себе, меня бесило.
— Да, если прикажет Игнасио, — таков ответ Альентеса.
— Не пори чушь!
— Ты действительно слишком хорошо обо мне думаешь.
— Вот уж нет, это ты себя принижаешь! Ну-ка, очнись! Ты все такой же, как и в Москве, как в поезде, как на пароме. Этот монастырь тебя никак не меняет! Аль, ты личность, увидь, наконец, это!
— Ты так добиваешься меня… Диего, неужто и впрямь твое желание столь велико?
— Хватит твердить одно и тоже. Мое желание — выражение любви к тебе! Прекрати, прекрати меня обижать!!!
— Я прекращу, когда ты поймешь.
— Дурак! Это ты никак не поверишь в меня и в себя…
— Раз я такой дурак, перестань со мной возиться.
— Я уже говорил, никогда! Никогда тебя не брошу…
— Потому что я хороший, — передразнил Альентес. Он стоял, скрестив руки на груди, и выглядел вполне себе воинственно.
Хотя, думаю, я не уступал ему в грозном виде.
Когда я злюсь, у меня встают дыбом волосы и глаза наливаются кровью, то еще зрелище! Аль в этом отношении просто душка, его утонченной, едва уловимой красоте, никакая ярость не в состоянии повредить. Румянец злости, который разливается по его щекам, наоборот лишь украшает лицо моего товарища. Вот только глаза… Если бы не ужасный шрам, мой Аль выглядел бы неотразимо. Но для меня он в любом виде самый лучший.
— Вот… — я развел руками, — Огрызаться ты умеешь, и никакой Игнасио тебя не заставляет.
— Ты закончил? Если да, тогда я пойду в секретариат, надо отметиться.
— Не требуется, — раздался режущий слух голос Игнасио.
Мы оба резко повернулись вправо, откуда он доносился.
— Учитель! — воскликнул Аль и даже улыбнулся.
Я нахмурился, мне он не дарил так легко своей улыбки. Обидно… За него обидно, не за себя.
— Оставь формальности и не смейся, — холодно отчеканил Игнасио, — Сколько раз повторять, что ты, мышонок, должен быть серьезным. С таким отношением к делу как у тебя, неудивительно, что ты не справляешься.
— Простите, Учитель, — Альентес сник и опустил голову.
Он стоял перед глубоко противным мне человеком, как провинившийся ребенок перед родителями, хотя совершенно точно, Аль ни в чем не был виноват. Уж я-то знаю!
Мои руки невольно сжались в кулаки, но я промолчал.
— Простить? — задумчиво изрек Игнасио, — Ты верно не в курсе, что происходит. Из-за тебя пострадало светило братства, сам Сизиф!
— Как? — Альентес вздрогнул.
— Твое падение убило его. Он при смерти, — Игнасио сжал губы.
В его черных, как гуталин, глазах читалось явное желание унизить моего друга. Но я снова сдержался, чтобы не влезть, Аль бы не одобрил моего вмешательства.
— Ты глухой? Вроде тебе глаз выбили, а не ухо.
Игнасио усмехнулся.
Альентес промолчал, сжавшись всем телом.
— Господи, ты так уродлив, — продолжал, с позволения сказать, наставник, — Ты и без шрама страшный, а с ним так вообще омерзителен. Но это показатель божьей немилости, значит, ему есть за что тебя наказывать. Твоя скверна на лицо!
— Да, Учитель, — прошептал Аль.
«Не соглашайся с ним, ты прекрасен!» — подумал я, передавая мысль другу.
— Ладно, я не намерен с тобой тут болтать, ты абсолютно бесполезен. Я хочу расписать тебе твое убожество, чтобы ты, наконец, соизволил понять, где твое место.
Аль сжал губы, я хорошо видел, как он волнуется, и мне было горько.
— Гадкий грешник, что ты устроил перед нашим злейшим врагом? — Игнасио сурово сдвину брови, — Омерзительно, ты весь пропитан скверной и развратом.