Рауль улыбнулся.
Внезапно за колонной, подпирающей своды коридора, вырисовался черный силуэт монаха. Казалось бы, ничего особенного встретить брата в монастыре, но аура ненависти и жестокости, окутывающая его, заставила Рауля стиснуть зубы.
Перед ним престал его враг, и наставник понял, пройти мимо вряд ли получится. Игнасио усмехнулся едва ли в доброжелательном приветствии.
— Сговор удался? — с вызовом спросил он, скрещивая на груди руки. Его морщинистое лицо растянулось в злобной ухмылке.
— Уйди, я не собираюсь обсуждать с тобой наш с Дедалом разговор, — холодно отчеканил Рауль, стараясь не смотреть в глаза оппоненту.
— Подумаешь. Секрет полишинеля ваш с ним разговор, — подмигнул Игнасио, — Я знаю, новый председатель не питает ко мне любви. Ну, что ж поделать, его воля. Со смертью прежнего вожака неизбежно изменится и политика ордена. Таков закон.
— Только не говори, что тебе безразлично! — выпалил Рауль, сам понимая, что попался на крючок известного провокатора, — От тебя избавятся! Клянусь!
— Как распустил перья, — качнул головой Игнасио. Выглядел он, как будто это его приблизил к себе председатель, и никак не тянул на опального брата.
Тем временем Рауль не преминул ответить:
— Да! Я рад! Рад, что наконец-то от тебя избавятся, и прекратятся твои бесчеловечные эксперименты над душами мальчишек братства. Пришел конец твоим изуверствам! Ты слышишь меня?
— О, ну естественно. Ты так орешь, не дать ни взять, истеричная сука.
— Не смей выражаться в приюте господнем! — Рауль сжал руки в кулаки.
— Подумаешь, литературное слово использовал. И я ведь не согрешил против истины. Ты настоящая баба, посмотри на себя. Бесхребетная, мягкотелая и податливая сука. Разве не Пабло тебя такой сделал?
— Грязный извращенец! — красный от стыда Рауль, нахмурился. Он был на грани.
— Ты о Пабло? — Игнасио надменно приподнял одну бровь, — Не спорю. Я выдрессировал отличного бойца и сильного слугу. Он даже умудрился из мужика сделать телку. Так ведь, Рауль? Вы были любовниками? Ты стонал от его прикосновений, и когда он похабно тебя ласкал между ног, и когда входил сзади? Ты ведь кричал от наслаждения?
— Замолчи! Ты мне сейчас устроил допрос от обиды, что тебя выкинут! Тебя бесит, что дни твои сочтены и пришел конец твоей безграничной свободе! Да, Игнасио, придется ответить за все свои деяния!
Обвиняемый брат ничуть не смутился, он только шире улыбнулся.
— Похотливая сучка, — тихо процедил он, глядя на Рауля, — Ты не достоин даже моих объяснений. Но я не могу не пролить свет на сию проблему, я благодушно выведу тебя из тьмы заблуждений.
— Ты? Да не смеши меня! Ты просто больной маньяк, — молодой наставник презрительно скривился. Его сердце бешено стучало в груди, запущенное в неистовый ритм одним только упоминанием о Пабло.
— Позволь, открыть тебе глаза, — Игнасио потер переносицу указательным пальцем, — Я служу ордену. И, если во благо ордена надо будет исчезнуть, я с превеликим удовольствием сделаю, что от меня требуют. Я испытываю наслаждение, служа розенкрейцерам.
— Нет! Ты испытываешь удовольствие только когда издеваешься над безвинными детьми. Ты жалкий психованный маньяк!
— Я? Издеваюсь? Ты заблуждаешься. Я усмиряю плоть маленьких безбожников. Я выращиваю из них настоящих рабов ордена. И все только ради всеобщего блага. Я выдергиваю из поросли братства грязные стебли, на которых сам сатана поставил свое каиново пятно, и отчищаю их, усмиряя бесов.
— Бред!
— Назови, как угодно. Твое мнение для меня ничего не значит. Ты не выше свиньи, наставник, — Игнасил гадко рассмеялся, — Твоя задача мала, удовлетворять похоти братьев. Скажи, а своих воспитанников ты уже сделал мужчинами?
— Ясно, — Рауль отступил на один шаг назад, — Больная тема. Да у тебя все мысли сконцентрированы исключительно вокруг близких отношений окружающих людей.
— Мои мысли принадлежат святейшим небесам. Но мои глаза подмечают вашу скверну, что поделать, если вы чересчур грязны.
— А сам? Посмотри на себя! Да ты слюной исходился, слушая, как страдал твой воспитанник! Разве нормально?!
— Я радовался, что небесное проведение бичует сатанинское отродье.
— Здесь только одно дитя сатаны и это ты!
Игнасию развел руками.
— Слова презренной ординарности. Знаешь, Рауль, мне было забавно наблюдать за тобой все эти годы. Ты так ревностно и верно ждал Пабло, человека от которого уже давно не осталось и следа, ни кусочка, ни былинки. Мне, конечно, хотелось прекратить твои жалкие потуги сравниться с верными женами, и рассказать о смерти твоего возлюбленного. Но я воздержался. Ты так смешно страдал. Что ты там всегда лопотал себе под нос? «Только живи», да? Такие слова?