— Фабрицио… Я не уберег своих детей… Они попали в гущу страшных событий по моей вине. Это я… Я довел их до такого состояния. Я ужасный наставник…
— Да, так и есть, — на удивление легко признал Фабрицио.
— Спасибо, что не стал вежливо лгать, как другие, — Рауль вымученно улыбнулся.
— Ты действительно плохой наставник, — повторил монах, — Потому что слишком добрый человек. Я бы Данте убил…
— Брось… Не надо меня нахваливать, он стал таким из-за меня и моей невнимательности…
— Нет! — Фабрицио заключил Рауля в свои крепкие объятия, — Люди сами решают, какими им быть, хорошими или плохими. Они отвечает за свои поступки сами. Если б у меня был такой наставник, как ты, я бы стал самым счастливым человеком на свете!
— Ах, Фабрицио, — Рауль аккуратно избавился от объятий парня, — Я хочу расставить все точки над I, и объясниться сразу, чтобы между нами не возникло недопонимания, — наставник покраснел и смущенно потупил голову, — Я вижу, как ты на меня смотришь, я понимаю, что ты испытываешь… Но я не хочу, чтоб ты понапрасну надеялся. Дело не в тебе! Не подумай! И не в том, что мы оба мужчины… Просто я люблю другого человека и всецело принадлежу ему. Пускай, он мертв, но даже так… Моя любовь никуда не делась. Я верю, что дух Пабло рядом со мной и защищает меня… И поэтому, я не могу быть ни с кем кроме него… Мое тело навсегда принадлежит ему, и я вечно буду его любить. Пока жив, я не забуду Пабло.
— Знаешь, — задумчиво проговорил Фабрицио, — Поэтому ты мне и понравился… Ты замечательный порядочный человек, Рауль. Но я все давно понял и даже не надеялся на взаимность. Особенно после происшествия на собрании, когда ты избил Игнасио.
— Прости…
— Не за что извиняться, — цокнул языком Фабрицио, — Я все равно буду рядом с тобой, пускай только как друг.
— Да… Я не против.
Рауль улыбнулся.
— А теперь, нам надо торопиться. Нет времени на разговоры! — подмигнул Фабрицио, и, взяв собрата под руку, двинулся к выходу.
ПОКАЯНИЕ ДИСМАСА
Джордж сидел в своем номере и медленно спивался, точнее, приканчивал бутылку с коньяком. На сердце лежала непонятная тяжесть, и горький осадок сожаления и раскаяния при каждом следующем глотке алкоголя все сильнее раздражал язык.
Гленорван выключил телефон, все кто мог ему априори позвонить, его почему-то уже заранее раздражали и особенно Итон…
Американец с тоской посмотрел на клетчатую пижаму, сиротливо висящую на стуле, как раз ту, что носил Альентес. Джордж тяжело вздохнул. Да, ему недоставало странного существа, с которым он прожил бок обок некоторое время. Без Альентеса Гленорвану стало по-настоящему тоскливо. Так и чудилась легкая поступь монаха, так и казалось американцу, что на балконе чиркает зажигалка, он почти слышал тихий голос парня над своим ухом, а на постели в бурных складках одеяла улавливал силуэт спящего Альентеса.
Джордж снова вздохнул и разлохматил свои золотистые волосы.
— Чертов Итон, как же я развелся-то на твои интриги, — протянул американец.
Сердце нехорошо покалывало.
Он откинулся в кресле и осушил очередной бокал. Во рту стало противно холодно, холод пробежал вниз по пищеводу, сконцентрировавшись в середине груди. Джордж сразу не поверил своим ощущениям, но вскоре с интересом и удивлением отметил, что нервничал. Он на самом деле искренне переживал…
— И как меня угораздило привязаться к розе, — горько усмехнулся американец, — Что я психов, что ли не видел… Альентес, Аль… Нет, он особенный. М-да, и что с ним могут там сделать, — Джордж озадаченно потер переносицу, — С них станется, надо все проверять. Вдруг его перепутали и по ошибке сейчас… Уф… Не хочу даже думать о таком. Черт, сердце прямо не на месте. Давно я так не волновался… Даже смешно.
Джордж отставил бокал и устремил взгляд на окно. За занавеской просматривалось хмурое небо с тяжелыми облаками. Начинало смеркаться, порывы безумного ветра подгоняли ночь.
— Альентес… — повторил Гленорван, — Он ведь действительно святой, черт его дери.
Неожиданно что-то тяжелое ударилось об стекло и забилось в неистовой агонии.
Джордж вскочил и пулей выбежал на балкон. Там на белом мраморе лежала мертвая птица с расправленными крыльями.
Гленорван осторожно поднял птицу и тревожно посмотрел на ее тело, обдуваемое ветром и теплом его ладоней. Птица свернула себе шею, оставив на стекле длинную трещину.