— Не знаю…
— Как?
— Ты многому научился, брат, но вот подмечать мелочи не умеешь.
— Чего?
— Оборот фото…
Я перевернул изображение. Гелиевой ручкой по глянцу было выведено «Джордж Гленорван, 36 лет, американец. Редиссон Славянская. Слежка. В случае отъезда из страны — устранить. Ждать дальнейших указаний».
Я присвистнул.
— Сожги, — Альентес кивнул на карточку.
Я не стал спорить и зажигалкой подпалил глянец, он недовольно скукожился, вспыхивая ядовитыми испарениями.
Когда с уликой было покончено, я потянулся к Альентесу с желанием помочь ему подняться.
— Не сиди на холодном полу, — при этом проговорил я.
Аль остановил меня рукой.
— Я серьезно! — стал настаивать я, — Тебе еще заболеть не хватало!
Товарищ помотал головой.
Я недовольно цыкнул и стал прохаживаться по кухне в надежде вызвать бурю раздражения в душе у вечно смурого друга.
Но он не реагировал.
Шли минуты, неслись секунды, часы тикали.
— Ты ведешь себя не по уставу, — задумчиво произнес Альентес, по-прежнему сидя на полу. Он снова курил.
Невозможно. Одна за другой летели сигареты, губя его легкие.
И что я так переживаю?
— Почему не по уставу? — вслух спросил я.
— Твои замашки неприменимы к брату старше тебя.
— Это ты-то старший? — я засмеялся, — Аль, мы росли в одной группе.
— Брат Альентес, надо так обращаться, — поправил меня товарищ.
— Пошел ты! Хватит из себя строить!!!
Я говорил несерьезно, что демонстрировала моя улыбка.
Альентес остался невозмутимым.
— И все же ты не можешь закрывать глаза на то, что я тебя старше почти на год, один месяц не в счет, — продолжал он.
— Вот уж нет, мы родились в один год, а, значит, равны. К тому же это мне приходится за тобой приглядывать и помогать.
Видимо я хватил лишнего, потому как мои слова зацепили Альентеса. Он вскочил на ноги и с немыслимой скоростью кинулся на меня. Я даже не понял, как все произошло, но я оказался прижатым к стене с передавленным горлом. Мастерство Альентеса поражало.
Он сжимал рукой мою шею и зло смотрел на меня своим бархатным глазом, в котором отчетливо читалось уязвление.
Я закашлял, теряя дыхание.
Противопоставить такому захвату я ничего не мог, и на ум пришло отчетливое осознание того, что в данном случае моя жизнь всецело находится в руках Альентеса.
— Ты просто никчемное убожество, брат Диего, — невозмутимо произнес Аль, всматриваясь мне прямо глаза, — Ты лишь тешишь самолюбие, навязывая мне свою заботу.
Его рука разжалась, давая мне свободу.
— Ты мне безразличен, — презрительно кинул Альентес и вышел в коридор.
— Ты мне тоже! Чертов истукан! — выдавил из себя я, борясь с кашлем.
Мне было неприятно, и в тот момент я на самом деле ненавидел этого человека, в котором не осталось ничего от моего лучшего друга, столь любимого мной много лет назад во времена веселой беззаботности детства.
ПЕПЕЛ ЗЕМЛИ
Диего, Диего… С каждым днем ты меня поражаешь все больше. Оказывается, у твоей целеустремленности нет предела. Ты и раньше был безрассудным чудаком, а сейчас вообще лишился остатка мозгов.
Ты чего приперся?
Прости. Не ты, мой милый друг. Я говорю сейчас о Диего-взрослом. Его забота раздражает, твоя же напротив, была желанной. Между вами огромная разница! Кажется, в психиатрии это называется раздвоением личности, но я не уверен, что я могу применить данный термин к суждениям относительно другого человека.
Итак, прошло три дня с момента убийства Штольца. Как раз тогда я лишился глаза. К концу того же злополучного дня я все же убедил себя обратиться к врачу, что-то мне не сильно нравилась моя рана, да и болеть начинала, невзирая на принятые обезболивающие таблетки.
В местной районной поликлинике, где стены пропитаны запахом спирта и мочи, меня направили к хирургу, хотя я настаивал на окулисте или офтальмологе.
Две обстоятельные матроны с лицами десятитонных катков сочувственно качали головами, рассматривая мою рану. Я спросил у той, что была добротнее и прокуреннее, буду ли видеть хотя бы на 10 %. Меня обрадовали, заверив в 20 % зрении. Я успокоился, а бабы не прекращали меня жалеть. Будто мне есть дело до глаза. Наплевать! Меня беспокоит лишь реакция Игнасио… По-моему, он был расстроен, по крайней мере, в телефоне его голос звучал удрученно.
Порез мне удачно заштопали, напоследок обкололи анестезией, и я вернулся домой.
Видимо, все это время я мог двигаться лишь под действием болевого шока и таблеток, ибо вечером, когда и то и другое закончилось, меня конкретно прибило. Похолодели руки и ноги, голова потяжелела, мысли стали похожи на стальные гири. Я ничего не соображал, кроме того, что у меня сильнейший жар. Лихорадка била мелкой дрожью. А самое поганое — усилилась боль. Нет, плохо сказал… Она не усилилась, она стала адской. Глаз болел так, как будто в него вбивали тупой гвоздь, и он, успешно пройдя сквозь мозг, уже стукался о затылочную кость. К ночи гвоздь успешно эволюционировал до отбойного молотка.