Письмо из дома

Лу Хоппер сказала, что не терпит выкрутасов в своем баре. Высокая, рыжеволосая, с грубым голосом, эта женщина не привыкла улыбаться. «Многие в городе не любят пивные, но у меня чистое место, и у меня скандалов не бывает. Посетители пьют пиво, танцуют, едят ребрышки или гамбургеры, когда есть мясо, или сыр, ржаной хлеб и картошку, когда мяса нет. С начала войны у нас каждый вечер полно народа. Музыка помогает забыть о проблемах. Я, кажется, и не разговаривала ни разу с Фей Татум, но знала ее как постоянную клиентку. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь так танцевал. Она со всеми танцевала, с молодыми и со старыми, если только они руки держали при себе и умели забыть обо всем, кроме музыки. Фей весь вечер проводила на танцплощадке, никогда не сидела ни в кабинках, ни у стойки, она приходила ради музыки, ритма, звука. Боже мой, она умела танцевать. Как-то они танцевали джиттербаг с одним солдатиком из Луизианы, сейчас его отправили служить на Тихом. Все останавливались, становились в круг, а после танца хлопали и кричали. И я вам вот что скажу: она приходила одна и уходила одна. Никогда не сидела в уголке с мужчиной». Миссис Хоппер подняла густую темную бровь. «Многие из тех, кто приходит сюда, одиноки. Они ищут любви. Это всегда видно. Но не Фей. Она просто хотела танцевать. Я ни разу не разговаривала с ней, но помню, она однажды сказала: „Когда я танцую, то ничего не боюсь“». Миссис Хоппер закурила, глубоко затянулась. «И я ей сказала: „Милая, я не знаю, чего ты боишься, но рада, что у тебя есть музыка“».

Марта Крейн прожила нa Арчер-стрит тридцать три года. Ее муж, Уильям, сорок лет держал магазин красок до самой смерти в 1935 году. Дом миссис Крейн сияет чистотой, занавески хрустят, пол натерт до блеска, на всех подушках свежие отглаженные наволочки. Повсюду семейные фотографии: на камине, шкафах, столах. Портрет ее сына, Джорджа, в форме капитана стоит на почетном месте на каминной доске. «Моему мужу нравился Клайд. Он помогал нам чинить машину. У него она всегда заводилась, но хозяйством он не любил заниматься, а Фей была слишком занята Барб и своим рисованием, чтобы о нем заботиться. Она почти не готовила и не прибиралась, только любила играть с Барб. Я помню, Барб было около пяти, и они с Фей все заливались и делали куличики из песка, втыкали в них травинки, а Фей говорила „Передай петрушку“, и они прямо умирали от смеха. Я не понимала, что тут такого смешного, а они все хохотали и хохотали. Фей не особенно волновало, как выглядели ее дом и двор. Она с ума сходила по диким цветам, говорила, что Господь создал лучшие цветы, отчего бы просто не наслаждаться ими. У них за домом росли полевые метелки, из которых можно делать кисточки. Я думала, что если у женщины лицо и одежда вечно перемазаны краской, то ей захочется, чтобы дом был ухоженный. Его надо было покрасить задолго до того, как Клайда призвали. А сломанная стойка для сушки белья — это просто неприлично. Она привязывала веревку к моему забору, так вульгарно! Но сейчас я рада, что ничего ей не говорила. Иногда она ставила мольберт под дубом, таким огромным, что под ним ни травинки не растет из-за тени. Я старалась в это время развешивать белье и смотреть, как она рисует. В ней было что-то волнующее, — не знаю, как сказать: волосы зачесаны под бандану, на голубом блузоне пятна краски, лицо раскрашено, как у индейца на тропе войны. В ней будто бы жизни было больше, чем в других. Знаешь, когда ворон летит в солнечном свете, глаза блестят, как новый пенни, и перья сверкают, как отполированный уголь. Вот с минуту смотришь на него и кажется, будто весь мир взрывается жизнью, и ты, и ворон, и большой старый подсолнух, и цикады. Вот что я чувствовала, когда смотрела, как рисует Фей».

Фей Татум по-прежнему любит, смеется, рисует и танцует в воспоминаниях тех, кто ее знал.