— Луна? — Голос Горошинки взрезает этот хаос, и я тянусь к нему — к ней, моей Полярной звезде, единственной верной и неизменной, за которой я могу следовать. — Луна, все хорошо, все в порядке, я здесь, я с тобой. Все будет хорошо!
— Что случилось? Что ты видела? — Язык распух и высох, но я каким-то образом умудряюсь формулировать слова, хотя двигаться пока не могу: ноги кажутся такими тяжелыми, словно сила гравитации удвоилась, а потом еще и утроилась только на мне одной.
— Ничего, я вышла секунду назад, а ты уже лежала на земле. — Горошинка кладет мне на лоб прохладную ладонь. — Ты пролежала всего минуту, возможно, и меньше. Может, позвонить в «скорую»? У тебя мог быть шок. Боже, почему у тебя шея такая алая, как будто там ожог? Я лучше все-таки позову кого-нибудь…
— Нет, не нужно, все в порядке. — Я пытаюсь сесть, и тротуар подо мной опасно накреняется. Я хватаюсь за Горошинку, как за соломинку этого мира. — Мне просто нужна минутка. Сейчас восьмое июля, да? А который час?
— Только что был час. — Горошинка хмурится. — Боже, Луна. Я… честно, я просто не знаю, что и сказать.
— Ты слышала, что она сказала, — говорю я. — Она и в самом деле сказала все это, правда? Или это только в моей голове?
— Нет, не только, — отвечает Горошинка. — Я просто… я хочу сказать, она была больна, ей было намного хуже, чем мы думали, это даже по записи ясно. Она так много всего скрывала от нас, что вполне могла… запутаться. И ошибиться.
— Нет, она не ошибалась. — Я не двигаюсь, чтобы мое тело немного свыклось с этой дорожкой, а правда наконец улеглась во мне. — Она говорила правду. Я думаю… думаю, я всегда это знала. В какой-то степени. Но теперь я знаю наверняка. Должна же быть причина, по которой только у меня одной из всей нашей семьи голубые глаза. — Я смотрю на сестру. — Папа мне не папа.
— Об этом она сказала еще в первом фильме. — Горошинка сжимает мою ладонь обеими руками. — Мы это уже знали.
— Мой настоящий отец — тот тип, который изнасиловал ее в ночь, когда она сбежала из Нью-Йорка.
— Да. — Голос Горошинки срывается. — Маму изнасиловали.
— Ее изнасиловал человек, которого она потом убила. — Я проговариваю все эти слова, потому что мне это нужно. Когда произносишь их вслух, они кажутся более реальными.
— Да, она убила ублюдка, который сотворил с ней это. Она сказала, что сделала это. А еще сказала, что тетушка Стефани каким-то образом помогла ей все отмыть и избавиться от тела. Она сказала это. Сказала, что потом улетела с папой в Лондон и узнала о тебе. Именно так все и было, по ее словам.
Вот и все, если коротко. Вот она, правда, от которой мама убегала всю жизнь и от которой не могла больше прятаться. Вот и призрак, который преследовал ее и не оставлял в покое. Причина, по которой она хотела умереть.
Я хочу, чтобы все, что происходило со мной, было правдой. Хочу, чтобы это было моим вселенским чудом, тайным порталом, который открылся специально для меня в самый нужный момент. Чтобы причина не крылась в том, что мой мозг разрушается прямо у меня в черепе.
Мне нужно точно знать, мне нужно доказательство того, что я могу путешествовать во времени и менять его.
Мне нужно точно знать, что я могу ее спасти.
Глава 18
— Луна, на нас смотрят, — шепчет Горошинка и возвращает меня в настоящее. — Давай постараемся не выглядеть как парочка шизиков.
Она выпрямляется и протягивает мне руку. Я кое-как поднимаюсь и отряхиваюсь.
— Смотри, вон под деревом скамейка, давай сядем там. — Горошинка подводит меня к ней, и мы усаживаемся, глядя на проносящиеся мимо машины. Горошинка кладет между нами старый пакет.
— Я нашла это, — говорит она. — Я подумала, может… Не знаю… Мама любила рассказывать истории, и не все из них были правдой. Помнишь, как она сказала нам, что в лесу живут феи, а ты пошла туда и вернулась с молью в банке?
— Она не могла такое придумать, — говорю я, глядя на пакет.
— Я знаю. Но еще я знаю, что она сама прожила некоторые из своих историй, словно все это было взаправду, так что я просто… поискала и нашла это.
Пакет лежит между нами. Он помят, внутри нечто такое темное, что даже коричневая бумага кажется черной.
— Он был там, где она и сказала. За шкафом. — Горошинка осторожно открывает пакет и случайно разрывает его. Мы заглядываем внутрь, и наши волосы — темные и белокурые — перемешиваются.
Я лезу рукой в пакет и достаю кучу искромсанного жоржета. Осторожно вытягиваю его, распутываю и освобождаю от плечиков, вокруг которых платье было обмотано все эти годы — с тех пор, как его выкинули.