— Я искренне верила, что поступаю правильно. — Стефани стойко выдерживает взгляд Горошинки. — Во всяком случае, я надеялась, что это так. Но затем во мне поселился страх, что я сделала недостаточно.
— И вы никогда не задумывались о том, чтобы рассказать все полиции? Я имею в виду, сказать, что это была самозащита…
— Такие люди, как он… — Стефани говорит взвешенно, передвигая слова, как фигуры на шахматной доске. — Такие люди, как он, никогда не платят за свои поступки. Его все почитали и уважали, но не за то, кем он был, а за то, что он олицетворял. Даже сейчас, в наши дни, было бы очень сложно выдвинуть обвинение против такого человека без вреда и последствий для обвинителя. То, что мы сделали, и наш выбор — все было к лучшему. Шанс начать с чистого листа. И для нее, и для вас.
Я думаю о Делани. Бумажный ошейник и церковь надежно защитили его от справедливого суда. Похоже, у мамы и правда не было другого выхода.
Наблюдая за Стефани и ее отчаянными попытками описать то, чего описать нельзя, я вижу, что она ни капли не похожа на ту яростную защитницу, какой была в прошлом. Теперь она выглядит сломленной и покорной.
— Дело в том, — говорит Горошинка, — что она так никогда и не смогла оправиться после той ночи. Не смогла смириться с тем, что случилось. Именно из-за того, что сделала. Если бы рядом с ней была ее семья, особенно сестра, возможно, ей хватило бы для этого сил. Я точно знаю, что мне было бы что угодно по плечу, если бы рядом со мной была Луна.
— Слушайте. — Стефани наклоняется к нам, врезая каждое слово с хирургической точностью. — Я знаю, что вам пришлось через многое пройти, но вы не должны никому об этом говорить. Нельзя теперь идти в полицию. Очень важно, чтобы вы этого не делали. Ее больше нет. Он уже не причинит ей вреда. Но если власти узнают о том, что мы сделали… Здешние люди злопамятны, я и сейчас могу пострадать, и, может, для вас это немного значит, но дело не только во мне. Это коснется и вас. В ту ночь, пока она ждала, мне пришлось… — Стефани замолкает, ее взгляд проваливается в воспоминания. — Мне пришлось проделать множество сложных вещей, обратиться за помощью к очень серьезным людям. Вы понимаете, о чем я говорю? Я заплатила цену, но это была моя цена. И после той ночи… мне пришлось выйти замуж за человека, который помог все устроить. Таково было его условие. Я вышла за него замуж, и это был очень плохой брак, потому что он сам был плохим человеком. И чем больше я его узнавала, тем более жестоким и непонятным он становился. Но я не могла его бросить, и он прекрасно это понимал, потому что знал обо всем остальном. В его силах было причинить вред — и не только мне, но и ей. Теперь он мертв, и я по нему ни капли не тоскую. Но те люди, на которых он работал, никогда ничего не забывают и не допустят ни малейшей утечки. Так что вам нужно понять — все сделано. Все кончено. И не говорите об этом ни с кем за пределами этого кабинета. Никогда. Не только ради меня, но и ради самих себя.
Когда Стефани опускает взгляд, на меня накатывает сочувствие.
Должно быть, последние тридцать лет в одиночестве, вдали от горячо любимой сестры, замужем за нелюбимым человеком дались ей нелегко. Она думала, что у нее нет другого выбора, кроме как навсегда отрезать себя от моей матери. Она не знала, что именно это вынудило маму чувствовать себя брошенной на произвол судьбы.
— Если бы я знала… Если бы я только знала, что все это навсегда останется с ней, что она так никогда и не сможет выкинуть случившееся из головы… если бы я только знала, что она никогда не будет счастлива после тех жертв, которые нам пришлось принести…
Она вздрагивает и поднимает взгляд на Джиллеспи.
— Вы бы никогда их не принесли? — спрашиваю я.
Стефани снова вскидывает голову, и ее взгляд впивается в меня, изучая каждую черточку. Я знаю, что она видит этого человека во мне.
— Луна… — Она произносит мое имя очень осторожно. — Вы должны понять, что я бы сделала все то же самое еще раз. У Мариссы просто не было выбора. Мне нужно было дать ей шанс. Я должна была. Я любила ее. Я бы в самом деле сделала для нее все, что угодно, точно так же, как ты сделала бы что угодно для своей сестры.
— Почему вы не спрашиваете, как звали этого человека? — говорит мистер Джиллеспи, поворачиваясь спиной к окну и глядя на меня. — Не хотите узнать, кто ваш отец?
— Я знаю, кто мой отец, — отзываюсь я.
Интересно, не об этом ли спорили Джиллеспи и Стефани прямо перед тем, как мы пришли, — говорить ли нам правду?