— Что мы ищем здесь, Луна? — спрашивает Горошинка, когда мы замираем на пороге. — Я хочу сказать, мы ведь знаем, что его здесь нет. Он мертв. Она его убила.
— О нет, он все еще здесь, — отзываюсь я. — Я это чувствую.
Как только эти слова прозвучали, налетает ветер, и он как будто отталкивает меня подальше от этого места. Физически все остается как прежде, воздух неподвижен, но я чувствую давление, некую силу, столкнувшуюся с моей собственной в попытке подавить меня. Но откуда-то я точно знаю, что эта сила не злая и исходит не от врага, который пытается остановить меня. Это просто предупреждение. Предзнаменование. Именно в этом месте, впервые с тех пор, как все невозможное стало возможным, Вселенная решила мне сообщить, что это — мой последний шанс все изменить.
Как будто вся моя жизнь вела меня к этому моменту.
— Идем, — говорю я, хватаю Горошинку за руку и с некоторым усилием открываю тяжелую дверь.
Я чувствую, слышу, как тысячи моментов взвихряются вокруг меня. Тысячи шагов и тысячи вознесенных шепотом молитв. Тысячи надежд и страхов сплетаются воедино. Я чувствую здесь ту же потребность в утешении и ободрении. И в конце концов слышу среди всего этого голос моей матери, скорбящей в одиночестве.
Я не верю в призраки, да в этом и нет нужды. Каким-то образом я знаю, что все они здесь, на расстоянии скользнувшего мимо волоска, скрытые в паутине тканей, — люди, которые когда-либо поднимались или спускались по этим ступеням. Или когда-либо будут. Все соединились в этом мгновении. Вскоре я оставлю его позади и шагну в новое, но это не значит, что все они исчезнут. Они будут жить здесь вечным эхом. И он жив среди них. Я знаю, что он тоже здесь и ждет меня, хотя даже не подозревает об этом. Я чувствую, как он приближается.
Внутри церкви неожиданно ярко и светло. Длинные, узкие и чистые стекла окон драматично преломляют солнечные лучи, заливая белые стены ослепительным светом. Пространство по бокам от центрального прохода перечерчено чинными линиями скамеек из светлого дуба. И все они обращены к алтарю, над которым висит распятие.
Во всем чувствуется какая-то живость и драма. Воздух гудит и вибрирует, пронизанный верой, как электричеством.
Мимо проходит какая-то дама, бросает на нас неодобрительный взгляд, окунает два пальца в то, что, должно быть, является святой водой в чаше на стене, дважды осеняет себя крестом и проскальзывает в храм.
Мы с Горошинкой обмениваемся нервными взглядами. Нужно знать определенные правила и ритуалы, а у нас с этим проблема. Мы тут чужие.
— Что нужно делать? — шепчет мне Горошинка уголком рта.
— Понятия не имею, — признаюсь я. — Давай просто подождем.
— Чего?
Я уже собираюсь повторить «понятия не имею», как вдруг какая-то дама касается моего плеча.
— Я могу вам помочь? — мягко спрашивает она.
Я оборачиваюсь и тут же узнаю ее. Это подруга Рисс, Мишель. Ее волосы по-прежнему рассыпаются тугими кудряшками, хотя теперь они припудрены сединой. Она заметно поправилась, но выражение ее лица все такое же — открытое, веселое и миролюбивое. Когда она видит меня, то удивленно вздрагивает, но тут же успокаивается, потому что, в конце концов, я просто не могу быть той девушкой, которую она встретила однажды летом тридцать лет назад.
— Эта церковь не совсем подходит для туристов, — вежливо говорит она. — Если хотите, я могу показать вам, как пройти к одному замечательному собору, хотя, наверное, лучше все же спуститься в метро или поймать такси, если удастся.
— О, мы не туристы, мы англичане, — говорю я.
Ее улыбка гаснет.
— С тех пор, как мы выиграли Войну за независимость, вы здесь туристы.
— Наша мама когда-то часто приходила сюда, — поясняет Горошинка. — Она выросла в Бей-Ридж, и мы… Недавно ее не стало, так что мы навещаем места, которые много для нее значили, и это было одним из них.
— Мне очень жаль, — говорит она, и выражение ее лица немного смягчается. — Я могу спросить, как звали вашу мать? Возможно, я знала вашу семью.
— Марисса Люпо, — осторожно говорю я, представляя, как она поменяется в лице и в ужасе закроет ладонью рот.
— Так вы — девочки Рисс? — Ее тон лишь самую малость тревожит спокойную и тихую гладь атмосферы.
— Вы знали ее? — шепотом спрашивает Горошинка.
— Знала и любила. — Мишель на секунду отворачивается от нас, и яркий свет обрисовывает ее профиль. Она встряхивает головой и делает глубокий вдох. — Меня зовут Мишель Каватес, по крайней мере, я была ею когда-то. Теперь я Мишель Найт. А Рисс… Мы с ней вместе выросли. И проводили вместе каждый день с тех пор, как закончили школу, и до того дня, когда она сбежала. Боже, Рисс, как это могло произойти?