— Было бы неплохо.
Я сижу за кухонным столом, облитым золотистым утренним светом, и смотрю, как хлопочет миссис Финкл: наливает сливки в кувшинчик, насыпает в сахарницу сахар… Когда она ставит передо мной чашку дымящего черного кофе, я добавляю в него сахар и наливаю сливки, потому что было бы невежливо этого не сделать. Мы сидим в тишине. Никто из нас ничего не говорит — мы просто наслаждаемся теплом зарождающегося дня, покоем и безмолвием кухни.
— Может, тебе стоит повидаться с кем-нибудь? — наконец спрашивает миссис Финкл. — С кем-то, кто мог бы дать тебе хороший совет? Нет, не с доктором или психиатром. С кем-то, кто разбирается в мистике.
— В мистике? — Я поднимаю на нее взгляд.
— Я, может, и старая, но не глупая, — улыбается она. — Вы здесь не только ради того, чтобы продать старый дом. Есть и другая причина. Думаю, тебя преследует нечто. Не знаю, что это и что оно делает. Но я знаю, что ты здесь, чтобы найти ответы на вопросы о своей маме и о самой себе. Я хочу сказать, что иногда их легко найти, если открыть свой разум.
Я смеюсь и случайно делаю слишком большой глоток. Кофе обжигает рот.
— Знаете, думаю, мне будет трудно еще шире открыть свой разум.
— Ну, если задумаешься об этом, я смогу тебе помочь. — В подтверждение своих слов она кивает. — Я знаю нужных людей.
— Спасибо, миссис Финкл, — говорю я. — И за кофе тоже. Это было то, что нужно. И простите, пожалуйста, что я разбила вашу статую. Я куплю новую.
— Другого я и не ждала, — снова кивает миссис Финкл, и я запоздало понимаю, что она уже все знает. Она наверняка следила за мной и видела, как я это сделала.
— Знаешь, — говорит она, когда я начинаю подниматься по ступенькам, — иногда так бывает. Живешь-живешь, и в какой-то момент кажется, что ты вот-вот сломаешься. Ты в этом уверена — как и в том, что иначе не будет. Но все же бывает. Просто помни об этом.
— Хорошо, — отвечаю я, продолжая подниматься по лестнице.
И тут кто-то стучит в дверь.
Это Стефани.
— Мне нужно сказать вам кое-что, — говорит она, сидя на самом краешке дивана в нашей квартирке, и, наклонившись вперед, зажимает ладони между коленями. Ей явно не по себе.
Горошинка, поджав ноги, расположилась в кресле напротив. Судя по всему, она так и не сомкнула глаз в эту ночь. Когда я вошла, она заключила меня в объятия и сжала так крепко, что я услышала, как хрустнули ребра.
— Я не могла просто забрать деньги, вернуться во Флориду и сделать вид, что ничего не случилось. Не могла, пока вы не узнаете правду. Это неправильно — скрывать ее от вас. Я боюсь, но… пора мне наконец хоть раз поступить как надо.
— Что это за правда? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри все обрывается.
— Вы должны понять… — начинает она. — Этот человек… он был и остается под защитой. Некоторые люди всегда были неприкасаемыми. Можно попытаться противостоять им, побороться с ними, но из этого все равно ничего не выйдет. Из-за организации, которая их защищает. Вы должны понять, что для них репутация и мнение общества — это все. Что бы вы ни делали, они обратятся в один гигантский сапог и раздавят вас.
И она с силой бьет себя кулаком по колену.
— Может, и так, но мама смогла его убить. Даже Бог его не спас, — со злостью отзывается Горошинка.
— Я думала… думала, что так будет лучше для нее. Знать, что его больше нет. Потому что он никогда бы не заплатил за свой поступок, никогда бы не сел в тюрьму и не получил по заслугам. Не было бы никакой справедливости, ее бы только все осуждали, и ее жизнь стала бы еще хуже. Поверьте мне.
— Что вы хотите этим сказать? — с трудом спрашиваю я.
— Рисс его ранила. Очень сильно ранила. И он действительно мог умереть. Но не умер. Она не убивала… — Стефани запинается, но все равно не может произнести его имя, — …его. Твой отец все еще жив.
Глава 39
Мир еще не видел такой ярости и такого гнева, как те, которые охватили меня в этот момент. Я вскакиваю на ноги, хватаю тетку под руку и тащу к двери.
— Луна, пожалуйста! — Она пытается разжать мои пальцы, но моих сил — точнее, того, что от них осталось, — хватает на то, чтобы распахнуть дверь, выволочь Стефани в коридор и протащить вниз по лестнице.
— Выметайся вон отсюда! ВОН ОТСЮДА! — ору я и краем уха слышу, как где-то сзади Горошинка выкрикивает мое имя.
Мне кое-как удается открыть входную дверь, и я выталкиваю тетку на ступеньки. Ни ее красное, зареванное лицо, ни то, как она дрожит и сжимается в комочек, не может умерить мою боль.