- Я сам, - Паркер оттолкнул «липкого человечка». Он прозвал промоутера именно так. Про себя. В прошлом приходилось общаться с похожим на этого. Как и русский, европеец посмел сказать прямо в глаза, что бренд «VictoryGA» давно не принадлежит его основателям – пятерке друзей, которые в школьном гараже во время большой перемены взяли в руки электрогитары.
- Ну как пожелаете. Утром мы зайдем… Проведать…
- На рассвете я жду ее. Дэйли, проследи.
- Как скажешь, Пак.
Воздух… Воздух. Не холодный, не горячий, не сухой. Иной… Уже светало. Его везли в машине по серому городу. Паркер с интересом смотрел в черные окна. Он видел стеклянные остановки, мигающие цифры, одиноких людей на лавочках, нищего, который переворачивал урны и что-то искал в них. Сухой асфальт и дымку в виде тумана. Сизая пелена совсем рядом, и, казалось, у предрассветного тумана есть руки и столь длинные, что способны проникнуть в обитый светлой кожей салон и задушить… Задушить… Дома... Девять этажей. Четырнадцать… Двадцать пять… Башни и вытянутые коробки… Фасады. То отделаны стеклом, то обычные – окна и балконы. Узкие улочки… Но водитель не сворачивал с проспекта. Мчался по указателям, иногда поглядывал в зеркальце, натужно улыбался и Паркер отворачивался.
ЗА ОГРАЖДЕНИЕ
Они шли по ночному бульвару. Вдвоем. Держались за руки и шли. Под ногами шуршал гравий. Деревья… Зеленеющие ветки подсвечивали ярко-желтые фонари. Скамейки пусты, урны переполнены. Лера поняла, что голодна. Пробка в терминал аэропорта, ожидание Пака у отеля, переодевание у журналиста Ильи. Слишком много событий произошло за день, за несколько часов.
- Видела его вблизи? – спросил Макс. Он не хотел говорить о нем. Призрак Пака почти исчез, растворился в темноте улиц, возможно, он прятался за серым столбом рекламного щита, наблюдал, а возможно, просто ходил за ними бесшумно, напоминая о себе холодным дыханием и ледяной судорогой.
Лере было тепло. Обнажённые плечи не дрожали. Только пальцы распухли, а ступня отекла. Все, чего хотелось сейчас – снять босоножки, упасть на скамейку под красным дубом, выпить чашечку кофе и закусить горячий напиток свежеиспеченной булочкой. Запах, доносившийся из темных окон круглосуточной пекарни сводил с ума.
- Так ты видела его? – повторил свой вопрос Макс.
- Видела. В шатре. За столом. Пак – веселый и обаятельный. На меня напала другая фанатка. Кулачный бой позабавил Пака. Автограф взять не успела. Влетел организатор. Меня выдворили. Но я была на той крыше и как будто парила в облаках, Макс.
- Я тоже там был, но не парил в облаках. Я пришел посмотреть ему в глаза. Очередь и ажиотаж… Мне стало смешно. Понимаешь, смешно?
Макс вздохнул и отвернулся. Странно, но он никогда не целовал Леру на прогулках… А теперь, после встречи с несравненным Паком, Макс не был уверен, что его жена не соблазнилась и не прикоснулась к губам кумира… К губам призрака, который воплотился в теле звезды по имени Пак…
В лицо ударила черная и одинокая ночь. Сейчас, кроме них, на бульваре больше никого не было. Но тишина… Нет, в Москве не может быть тишины. Спокойствия. Застоя. Только подумаешь об одиночестве, о поцелуе… И какая-нибудь машина проскочит перекресток, женщина в короткой юбке перебежит полосатую зебру и юркнет под кованный козырек подъезда работающего до рассвета ресторана. Швейцар в красной униформе распахнет аляповую дверь, шпильки застучат по мраморным ступенькам, а их обладательница впорхнет в теплый и уютный мир. Где нет ночи, ран на лице, где нет Пака и его портретов на стенах рядом с кроватью. В уютном мире царит иная жизнь. Смех, музыка для фона, аппетитная еда, заложенные за спину руки официантов, отточенные движения и безупречность во всем. И Пак – не казался Максу хозяином подобной жизни. Хотя он и не видел его. Не был с ним знаком. Он не мог представить, что драка фанаток может повеселить кумира. Слишком тягучие песни он исполнял, с легким оттенком грусти. И почти все его мелодии на ритмичные биты не ложились совсем, или ложились плохо. В прошлом и настоящем. И ноги на стадионе не пускались в пляс. Поднимать руки и прыгать тоже не хотелось. Хотя лица у зрителей в зеленой чаше стадиона потные, глаза затянуты пеленой, и многие, самые активные и преданные, скучиваются в толпу и напирают на ограждение, тянутся к нему. А Пак высоко, высоко. Над ними. И на его голову падают бумажные ленточки. И тогда - как будто замедленная съемка. Живот сводит от судороги. Он, Макс, почти падает, а Лера выхватывает из подсвеченного красным воздуха бабочек и запихивает в карман. Вспыхивает фейерверк. В толпе в экстазе орут или кричат «вау». А у Макса гудит в ушах. Призрак Пака отдаляется от Пака танцующего, реального. Призрак Пака сидит на самом краешке подиума и наблюдает за телесной копией заплаканно, с сожалением. Макс видит второго Пака и ему жалко его. Именно призрачного Пака любит Лера, почитает и хочет, чтобы ее муж был таким же. Таким же…