Когда волосы у него чуть взъерошены, челка беспорядочно разбросана по лицу, когда со лба стекает пот, вода или что-то другое, терпко-кислое на запах? Когда белый рукав концертной майки запачкан багровыми пятнами и болтается на весу оторванным. Когда он идет напрямую от коридорной двери к Лериному дивану, пьет из горлышка и по подбородку течет струя. Когда он замахивается полупустой бутылкой в отделанную тряпичной драпировкой стену и раздумывает - видит ее, закутанную в сиреневый плед, и садится рядом. На махровый коврик. Еще раз глотает.
- Ты здесь? - только и сумел произнести он.
- Здесь, - отозвалась Лера. К ней вернулся слух. Она взяла у Пака бутылку и тоже выпила.
- Э, нет, - возразил Пак. – Это мое, - он забрал у Леры бутылку.
- Почему? Моя жизнь кончилось. Имею право.
- Только вот давай без обид. Еще ночь – а завтра иди, куда хочешь.
- Мне некуда идти, - Лера снова отпила из бутылки и вытерла рукой ставшие влажными губы. – Дэйли принесла мой телефон… А там… Смс… От него.
Лера показала Паку сообщение. Сообразила, что по-русски он не поймет, прочла сама и перевела на английский.
- Я сделала свой выбор тогда на площади. И он сделал.
- Не плохой выбор, считаю - Пак посмотрел на горлышко бутылки, как свет от лампы играет на зеленом стекле, переливается, завораживает, манит, как его лицо стало маленьким-маленьким, и большого пальца совсем не видно… И раздумал допивать. И Лере не позволил.
- Я звонила ему. Не берет. И маме звонила. Утром поеду, узнаю, как дети.
- А потом?
Пак обнял ее и стал поглаживать запястье.
- Не знаю. Не смогу ему в глаза смотреть.
- Виза есть?
- Что?
- Виза. Со мной поедешь.
- Но…
- Ладно, уговорим липкого. Пусть займется чем-нибудь, а то целый день от него делегация тут ходит. Я распоряжусь, тебя отвезут и привезут.
- Я не сбегу. В глаза не смогу посмотреть, а сказать лично должна.
- Ну как знаешь.
- А ты почему напился? Вино?
- Красное. Его любила одна моя знакомая. Мы расстались. Давно. Но сегодняшний день – памятный. У нас была традиция выбивать пробку и пить...
- Почему сейчас она не здесь?
Пак вздохнул. Ветер ворвался в душную комнату и створка окна захлопнулась. Слетели с полки некоторые бумаги, упала чернилица, скрипнули диванные пружины, а мерцающий огонек свечи в тоннеле едва не погас. Лера трижды думала – погаснет сейчас, когда по лицу растечется тушь и задушат солоноватые на вкус бесконечные слезы. Нет, Пак, взял огонек, согрел обеими ладонями, посмотрел на Леру и не позволил затухнуть.
- Она далеко, - сказал он. - Больше не спрашивай о ней, договорились?
- Как хотите, ваше величество, мистер Джонс…
- Я…
Он стал бить ее подушкой. Лера ловко уворачивалась, принесла шашки. Пак расставил на клетках белые фигуры. Звонящий телефон отвлёк Леру. Она потянулась к тумбочке и увидела на экране номер матери. Сердце волнительно застучало. Лера минуту выждала, приложила телефон к груди, снова глянула на экран…
- Я отвечу, - произнесла она и поднялась с колен.
Пак как будто не услышал ее. Забыл о шашках. Сознание его перенеслось из мрачной гримерной на лазурный берег Франции. Глаза непроизвольно закрылись, он перебрался с пола на кожаный диван, закутался в сиреневый плед и отвернулся. В кармане вибрировал телефон, но он не отвечал, не кричал на собеседника, как Лера, и не реагировал на автоответчик и краткие возмущения Дэйли, что группа забыла вокалиста на площадке, но скоро за ним пришлют автомобиль.
- Мама? – чуть слышно произнесла Лера, когда успокоилась.
- Я получила сообщение от Макса. Он сказал мне.
- Какое сообщение, мама?
- Что ты уезжаешь. Что ж, твой выбор, дочка.
- Коля и Кристина…
- Дети спят, - отрывисто ответила Светлана Сергеевна, а Леру пронзила боль в области груди. Кто-то призрачный, с лицом Макса, выпустил стрелу решительно и уверенно и метко пронзил цель. – Проплакали весь вечер, еле успокоила. Коле железную дорогу в подарок прислали, Кристине – ноты. Буду отвлекать их…
- Я приеду утром. Мне документы мои нужны…