С сотрудниками поступили как везде — увольнять не стали, а просто прекратили платить деньги. Народ потихоньку стал увольняться, их точки закрывали. Рекорд поставил какой-то лаборант, которому надо было досидеть до пенсии. У него был еще один конкурент, но тот скончался, не дождавшись заслуженного отдыха.
Таким образом, в здании института остался только вахтер, впрочем, теперь он был переквалифицирован в сторожа, смотрителя и архивариуса. В течении всех этих лет говорили, что здание вот-вот кому-то сдадут или продадут. Но за все это время в одном подъезде бывшего НИИ обосновался магазин секонд-хенда, изобретательно названный «Вторые руки». Старик-вахтер сначала обрадовался соседству, но потом выяснилось, что в таком большом помещении они не нуждаются и от старика они отгородились каменной стеной. Да и работали крайне нерегулярно, примерно по десять дней в месяц.
В особо жестокие приступы бессонницы он абсолютным вахтером обходил свой архипелаг. В немытых десятилетиями окнах туманно мелькал свет его фонаря.
Но все его обходы были бесполезны — воры все равно брезговали лезть в окна этого заведения.
И вот, в день совершенно неособенный в дверь здания постучали, подергали ручку. Снова постучали.
Вахтер затаил дыхание и замер — нет ли какой ошибки. Но стучали уверенно, будто покушались на его право быть хозяином.
— Хто там?..
Егор задумался — а, действительно, кем представиться?.. А, впрочем…
— Мы ищем одного человека…
— Здесь нет никаких людей кроме меня… Вы что, меня ищите?
— Нет. Он умер давно.
Старик подумал, прокричал в ответ:
— Тогда вы не там ищите. Ищите на кладбище!
— Он здесь работал.
Вахтер задумался и стал открывать двери.
Егору и Антону предстал старикашка больше похожий на гнома, чем на человека.
От холода и сквозняков он всю жизнь сжимался и кукожился, старался стать маленьким, незаметным для холода. И нет больше такой силы, которая смогла бы его распрямить.
— А вы, часом, не шпионы? — спросил он.
— Не-а, дедушка… — ответил Егор. — Не шпионы.
Тот тяжело вздохнул, всем видом своим говоря, дескать, зря.
Прошли вовнутрь. Егор осмотрелся, но не так, чтобы по-хозяйски, а все спокойно, почти не вращая головой.
— И давно тут работаете?
— Всегда, — ответил старик.
— А имя профессора Загорского вам что-то говорит.
Старик посмотрел на них с подозрением:
— Вообще-то, это не имя, а фамилия.
— Ну хорошо — фамилия.
— Загорского-то помню… Чилавек — две ноги, две руки…. Голова одна… во всяком случае, последний раз была одна. Я точно помню.
— А если серьезно?
Старик действительно стал серьезным.
— Застал я его еще… Только не был он никаким профессором — чего уж тут. Всю жизнь ждал он звания, сам себя так именовал, всех вокруг к тому приучил. А умер все равно доцентом…
— Печально, — зачем-то подытожил Антон.
— А что-то от него осталось? Нас интересует, где он работал, над чем… Где он жил, остались ли у него родственники? Ученики?
— Давайте по порядку?.. Учениками он многих называл, но сомнительно, что его кто-то назовет учителем… Тем более сейчас.
Едва заметно Егор толкнул под локоть Антона: дескать, смотри, какой философ выискался. Но старик запнулся:
— Что там дальше, по порядку?
— Где он жил? Имелись ли родственники?..
Старик смерил их взглядом. Конечно же, он имел полное право отшить этих ребят или испросить у них документы, которые мотивировали любопытство. Было ясно, что их наверняка не имелось. Но с иной стороны, положим, они все же уйдут, и снова потянутся дни, заполненные скукой.
— В гостях у него не был… Но, вероятно, что-то должно быть в подвале.
Как оказалось, все комнаты института пустовали — из мебели что-то продали, что-то списали, что-то покрошили на дрова. Поскольку предприятие было ликвидировано, все мало-мальски важные документы снесли в городской архив, где они благополучно сгорели пару лет назад.
Но от НИИ остались и иные бумаги, никем не востребованные, но которые выбросить ни у кого не поднялась рука — отчеты об опытах и шефской помощи, объяснительные об опозданиях, заявления об отпусках. Их снесли в подвал, мыши пробовали их на вкус, отъедали корешки, склеенные мучным клейстером.
Старик ориентировался в этом хламе удивительно легко. Возможно, в этом стыдно признаваться, но он часто брал какую-то папку к себе наверх, читал, вникал в осколки чужих жизней, думал, куда они все делись — эти практиканты, лаборанты, доценты и один что ни на есть настоящий, не чета Загорскому, профессор.