– Мм…Не знаю даже, – приврал я. – Вообще, чем дальше, тем я больше начинаю тебя бояться.
– Меня!? – оживилась Лена.
– Ага.
– Ну вообще! Я что такая страшная? – изумилась она, делая серьезное вопрошающее лицо. Я только улыбнулся широко и виновато, не зная, что сказать.
– Почему? – изумилась она и впервые за наш разговор так сильно обернулась на ходу ко мне.
Я уловил в ее голосе нотки удовольствия, как бальзам. Она все прекрасно понимала и наперед знала, но хотела услышать, несмотря на ту неловкость, которую и сама испытывала сейчас, хоть и в гораздо меньшей, чем я, степени! После этого я стал заметно спокойнее, перестал распадаться на двойников-смотрителей, а просто с ней заговорил практически более и не заботясь о впечатлении.
– Не знаю…, потому что! – только и ответил я и снова вытащил сигарету.
– Хватит курить уже столько! – запретила она все с тем же нестрогим настроением, – скоро дым из носа полезет!
В ответ на что я отчего-то пообещал, что эта – последняя, и стал курить.
– Я, может, волнуюсь… – добавил я.
Лена скептически на меня поглядела, готовая опять улыбнуться. И было приятно, что она вот так вот сейчас на меня смотрит, облекая меня в нежнейшее тепло, от которого я начинал испытывать радость.
– Пойдем куда-нибудь! – предложил я.
– Так мы вроде и идем. Нет? – она веселилась надо мной. Потом добавила:
– Куда?
По Проспекту и на той, и на этой стороне шло множество людей. Многие быстро. Были те, которые, как и мы с Леной, просто гуляли. Наверху покачивался от ветерка растянутый поперек рекламный баннер с красными словами в два ряда – о приезде известного артиста. Почти под ним лежал промерзший пешеходный переход, начинавшийся и оканчивающийся человеком, делавшим шаг в бело-голубом треугольнике; но на ту сторону мы не пошли, а двинулись дальше. Я еще в тот момент, когда мы поравнялись с этими человечками, подумал, что мои руки, а вернее мысли развязаны так, как это только сейчас возможно, и что я на пороге чего-то такого, куда очень хочется попасть.
– Пойдем в “…” (приятное, желто-оранжевое кафе еще дальше по Проспекту, перед большим перекрестком, за которым сразу будет гордо светиться красивое здание с белыми широкими колоннами; и где от Проспекта к круглой площади тянется, скользя прочь, широкая разделенная асфальтовая ветка.
– Угу, пойдем.
Миновав почти без задержки очередное радужное трехглазое существо, мы неспешно поравнялись с корпусом нашего Университета, на фронтоне которого, у самой крыши, млели чуть сумрачно щиты-барельефы молочного цвета. И казались они такими недостижимыми в своей выси с раскинувшихся внизу ступеней, которые, как застывшая река, сбегали к самому низу от нескольких тяжелых высоких дверей университетского входа.
Я сказал ей, что сдавал здесь (как и она, впрочем, в свое время) вступительные экзамены. Рассказал, каким высоким был конкурс в тот год, как готовился на подготовительных курсах в то лето, и как почти все мы постоянно пребывали в легком возбуждении и ознобе от волнения, которое владело нами – абитуриентами, которые недавно покинули школьные привычные классы. Еще в то лето, согретый и обласканный солнцем и всей этой городской широтой, я с преогромным тихим удовольствием катался на полупустых троллейбусах, получая от этих поездок что-то неимоверное. И вместе с тем экономил на проездах в автобусах “гармошках”.
К Университету через тонкую улочку примыкало общежитие, с табличкой, на которой был номер, уже почти стершийся из памяти. А прямо напротив этого общежития, через Проспект, темнел тонированными широкими квадратами стекол угол большой кафе-бара с высоким открытым залом, по стенам которого висело превеликое множество фотографий тех местных знаменитостей, которые когда-то здесь побывали, с их пожеланиями и автографами-росчерками. Но от понатыканных в центре круглых неустойчивых столиков, проливавших пиво, да и вообще в целом – было неуютно. Среди официантов там было много студентов и студентов неудавшихся. Однако тут подавали неплохую пиццу, и, кроме того, однажды я был здесь, когда с маленькой сцены в самом дальнем углу зала звучала живая музыка. По-моему девушка пела на английском. За всем этим снова перекресток…
Мы продолжали гулять и разговаривать. То и дело гудели, обгоняя нас, светящиеся голубые коробки троллейбусов с темными неясными от мороза людьми внутри; а им на встречу, лязгая о провода антенами-усами и так же источая своим электрическим сердцем нежный звук, неслись их смотрящие в оба товарищи.
Дальше Институт, который потом станет тоже университетом, а еще погодя станет академией. Затем кинотеатр и афиши. Магазин с игрушками, после которого собственно и начинался прятавший фасады от Проспекта крохотный парк, с маленьким отключенным фонтаном в центре – сидящей женщиной, искаженно взятой из сна какого-то архитектора. Летом здесь все будет зелено. Тогда же деревья тихо темнели ветвями, а снег лежал на женских изгибах, в чаше, на обрамлявших широким полукругом гранитных парапетах и скамейках. Через шагов тридцать пять-сорок парк заканчивался, и от Проспекта уходила вниз к круглой площади разделенная вдоль рядом дремавших в это время года деревьев широкая, почти как сам Проспект, улица, обсыпанная темно-коричневой солью, как всякая важная для движения дорога в городе.