Постепенно я действительно стал напуган. Одним только сном и предчувствием серьезных врагов и, возможно, самым худшим. Так и лежал. Даже не допуская мысли махнуть на все это рукой!
Соседи вовсю шелестели по комнате, собирая учебную необходимость; потом <…> ушел, а <…> пил за столом чай, позвякивая и ударяя ложкой по стенкам банки, когда выуживал очередной вязкий кусочек варенья. Наконец и он ушел, захлопнул дверь, так что все стихло.
Я забылся минут на пятнадцать, но потом открыл глаза и поднялся с кровати с чумной головой, вовсе не выспавшийся, но и не желавший больше спать.
Книжные толкования оказались – всё, как я и полагал.
С десяток минут я думал о Лене. Не специально, а так, перекинулась мысль. Вспоминал. Ощущал себя выцветшим флажком.
Выйдя из душа, я сидел перед телевизором с сырой головой и менял каналы, отводя каждому с пол минуты. Везде шли скучные утренние программы, реклама… Иногда за дверью я слышал шаги – чаще всего твердые спешащие каблуки.
<…> нашел девочку… Я искренне не верил в такую возможность и в глубине души я вообще не желал ему счастья. Однако это моя низость, о которой отчего-то я упоминаю.
Немного пообсохнув, я вскипятил чайник и заварил чай. После чего, заперев дверь, воровал ложкой его же абрикосовое варенье и ломтики его батона, делая сладкие вкусные бутерброды – белый хлеб и коричнево-желтая плодовая патока. Даже удивительно: как помню ее до сих пор!
Одевшись, вышел на улицу и пошел привычно безо всякой цели, куда только глядели глаза, единственно – дальше от учебных корпусов и от многолюдья. Долго стоял в книжном магазине и ничего не взяв ушел, продолжая чувствовать душевную дрожь, словно преступник. Казалось, что продавцы смотрят на меня, что-то обо мне думают свое. Порою пытался представить, как преподаватель, заметив мое отсутствие, спросит обо мне, а ему ответят, что меня снова нет…и видел как-будто его при этом лицо и то, как он молча ставит какую-то в своих клетчатых графах отметку и после только начинает опрос…
Опустошенность и бесцельность, с которыми я шел, съедали меня и подтверждали, что все нехорошо. Неблагополучно. Будущее было неясным, как цель моего теперешнего сумасшедшего шествия. И сданный экзамен уже, так удивительно быстро, не радовал, и прежняя радость как-то и не оставив следов пропала, я не успел ею насладиться. Было холодно. Смыкался новый круг. Третий день я не был на учебе. Я словно растворялся среди прочего, таял в воздухе – от этого все, что бы я не делал, становилось слабым и бесполезным, не имело смысла. И бесконечно курил, едва порою будучи в состоянии поймать постоянно гаснущий огонек. Курить не хотелось – но курил, так что все горло покрыто было горечной пленкой, уже наверное в тысячный раз. Попадались постоянно люди, от которых не представлялось возможным скрыться. И я думал о том, что ничего не болит, но все плохо…
Я шел довольно быстро и как можно тверже – чтобы все думали, что я куда-нибудь тороплюсь, что спешу куда-то, может быть, опаздываю; другими словами, имею какое-то дело, безотлагательное. Да и ни кто на меня не смотрел, и я был обманщиком. Обсыпанная грязной солью дорога неотступно тянулась у меня за спиной и впереди, вызывала неприязнь. И я все куда-нибудь сворачивал…сворачивал. Это был отголосок прежней жизни. Я боялся, что она вернулась.
Под поднятым воротом между челюстью и шеей под кожей неясно вздулись несколько невидимых гнойничков. Нестерпимо хотелось от них избавиться, но они были еще неуязвимо глубоко. Снова грелся в книжных магазинах и продолжал бессмысленно идти, чувствуя усталость. Тревожился, что все-таки еще немного похудел, думал о том, что у меня впалые глаза с тенями и что следовало бы и не курить совсем. Что в таком состоянии я некрасив и ужасно духом слаб. Забиться было некуда… Почти все деньги, которые взял с собой, я потратил на газированный свербящий во рту лимонад; приторный зефир в шоколаде, жевательную резинку, от которой снова заболела десна, и на билет в кино. От несвежего платка обветрился нос, а от сигарет – губы. Через минут двадцать дернулся занавес экрана, и погас свет, и только через три без малого часа я вернулся голодный в общежитие и лег снова спать…
А сегодня, пятничным вечером, тревога почти сошла на нет и все больше походила на выдумку, у которой нет никаких оснований. Водка! С танцпола на крыльцо глухо пробивались ритмы, которые оживлялись, когда кто-то входил или выходил, открывая тяжелую узкую дверь.