– Прошу прощения, один момент, – сказал Эндрю и сошел с трибуны.
Он спустился по ступенькам в зал и подошел к Клер. В зале царил гул возбужденных голосов. Габриэлла наблюдала за происходящим с изумлением и плохо скрываемой ненавистью.
– Поднимитесь на сцену вместе со мной, – тихо произнес Эндрю. – Я представлю вас публике, затем вы прочтете лекцию. Договорились?
– Но… я не уверена, что смогу.
– Вы же хотите стать профессором, или мне показалось? Тогда вам придется читать лекции все время.
– Может и так, но первый раз, выступая на публике, я хлопнулась в обморок.
– Шутите, наверное.
– Да нет, серьезно. Я потеряла сознание.
– Так вы, выходит, застенчивая девушка? А с виду не скажешь. Уверен, вы войдете во вкус, стоит только начать, и все пройдет как по маслу.
– Да, но…
– От вас всего-то и требуется, что рассказать здесь историю, которую вы поведали мне вчера. И обещаю, вы ни за что и ни при каких обстоятельствах в обморок не хлопнетесь.
– Откуда вам знать?
– Можете положиться на меня. Я точно знаю. А если вдруг забудете что-то, посмотрите на меня, и я вам подскажу.
Если уж она сможет выступить перед таким количеством слушателей, то защита диссертации, даже с Хиллардом в роли оппонента, покажется пустяком, подумала Клер. И кивнула в знак согласия. А потом отдала свою сумку Гвен. И последовала за Эндрю. Ладони стали влажными от волнения, в горле моментально пересохло, точно она наглоталась песка.
Они поднялись по ступенькам, к этому времени шум в зале достиг своего пика и смешивался с гудением у нее в голове. Она молча наблюдала за тем, как Эндрю возвращается на трибуну и представляет ее, но все это происходило словно в тумане, словно не с ней. Он обернулся к ней, улыбнулся, и она услышала звук аплодисментов – показалось, что доносятся они откуда-то издалека. Все происходило медленно и как во сне, после которого просыпаешься с бешено бьющимся сердцем, судорожно хватаешь ртом воздух.
Клер шагнула на трибуну, лица людей в зале сливались в сплошное мутное пятно. Она ухватилась за деревянные края, чтобы не упасть, затем посмотрела вправо. Джанкарло тоже здесь, стоит в самом углу сцены рядом с Маурицио, Эндрю и Гвен. Поймав на себе ее взгляд, он тепло улыбнулся ей, но Клер не стала смотреть на него долго – почему-то при виде молодого итальянца она еще больше занервничала. Габриэлла, находившаяся неподалеку от него, вроде бы больше не злилась, вместо этого напустила на себя самодовольный вид, скрестила руки на груди и с нетерпением, даже каким-то удовольствием ожидала продолжения. “Она уверена, что я провалюсь, – поняла Клер. – Не только уверена, рассчитывает на это. Раз так… не буду доставлять ей такого удовольствия! Нет уж, увольте!”
И Клер вновь обернулась к публике. Теперь она видела сотни лиц, и все эти люди смотрели на нее с ожиданием, даже с надеждой. В зале воцарилась тишина. Она поднесла рот к микрофону, так близко, что губы коснулись перфорированной его поверхности, уловила металлический его запах – странное ощущение.
– Письмо Россетти, – начала она, и голос ее так и раскатился по залу, усиленный динамиками. Клер тут же отдернула голову от микрофона, затем успокоилась и начала сначала. – Письмо Россетти историки всегда помещали в центр Испанского заговора. На протяжении четырехсот лет оно рассматривалось как краеугольный камень в деле разоблачения этого заговора тысяча шестьсот восемнадцатого года против республики, однако… – она покосилась на Эндрю Кента, – это предположение подверглось сомнению. Написала ли Алессандра это письмо с целью разоблачения заговора или же, напротив, как его участница и создательница? Постараюсь далее ответить на этот вопрос…
ДЬЯВОЛ
3 марта 1618 года
Алессандра отвернулась от человека, болтающегося на веревке, и проскользнула во внутренний двор Дворца дожей. Медленно обошла его по периметру, стараясь держаться в тени, поближе к стенам. По сравнению с пьяццей здесь царила кромешная тьма, факелов, освещавших двор, было совсем немного, а звуки праздничного гулянья на площади доносились сюда приглушенно, напоминали тихий и отдаленный рев морских валов, который эхом отлетал от кирпичной кладки.
В дальнем конце двора в стену на высоте плеч была встроена бронзовая скульптура “львиной пасти”, тускло поблескивающая в слабом свете факела. Вообще, это была не морда льва, а человеческое лицо, искаженное гротескной гримасой, глаза полны боли, рот – черная дыра – разверст в мучительной гримасе. Алессандра провела кончиками пальцев по выгравированной внизу надписи: “Для тайных посланий против тех, кто замышляет преступление или пытается скрыть содеянное”.