– Вам нравится быть солдатом?
– Наверное. Как-то не слишком об этом задумывался. Этот путь избрали для меня другие, и вроде бы я там не из худших. Даже не представляю другой жизни. Отец, да упокой Господь его душу, постоянно корил меня за недисциплинированность, но все изменилось, когда я оказался на службе у герцога.
– Герцога Оссуны?
– Да.
– Так вам нравится служить под его командованием?
– В каком смысле?
– По-моему, вопрос достаточно прост. И ваш отказ ответить на него столь же просто и прямо заставляет заподозрить нечто иное.
– Да ничего я не отказываюсь. Герцог – человек умный и дальновидный и правит Неаполем превосходно.
– У нас, венецианцев, другое мнение на сей счет. Мы смотрим на него как на мошенника и негодяя, который нападает на наш флот без всяких на то оснований. И еще ходят слухи, будто он богаче всех своих подданных, о которых не слишком заботится.
– Пользуется привилегиями власти, как и всякий другой начальник или наместник.
– Так вы его еще и защищаете!
– А как же иначе.
– Стало быть, верите в беспрекословное подчинение?
Антонио стиснул зубы, на щеках его заиграли желваки.
– Это долг солдата. И еще, смею добавить, – долг куртизанки, если она хочет сохранить хорошие отношения с человеком, от которого зависит ее благополучие.
– Мое сердце и мысли принадлежат только мне, никому больше.
Алессандра позвонила в колокольчик. Вошла Бьянка.
– Знаешь, я не голодна, можешь убрать мой прибор. А вы продолжайте, если есть такое желание.
И Алессандра, поднявшись из-за стола, торопливо вышла из комнаты.
Секунду-другую Антонио колебался, затем тоже встал и, едва не столкнувшись с Бьянкой, выбежал из комнаты. Догнал он Алессандру на лестнице, ведущей в ее спальню.
– Простите меня, – пробормотал он. – Я просто не совсем понимаю, как должно с вами говорить.
– Для начала хотя бы отвечать на мои вопросы.
– То есть открыть вам свои сокровенные мысли. Это могло бы погубить нас обоих.
– Одного вашего присутствия здесь уже достаточно.
Поразмыслив еще немного, Антонио решил довериться ей.
– Видите ли, герцог Оссуна – человек не совсем рациональный, – нехотя признался он. – Уважать его я не могу, но вынужден служить ему, иначе жизнь моя превратится в сущий ад. Он правит железным кулаком, а это всегда вызывает у людей сопротивление. И может привести к восстанию. И еще он все время вынашивает какие-то грандиозные замыслы и плетет интриги, и боюсь, они приведут и его самого, и нас к гибели.
– Ну а маркиз? Вы и ему тоже служите?
– Судя по всему, да.
– И какого же вы о нем мнения?
– Амбициозный, безжалостный, даже порой жестокий. Зато довольно умный и искусный политик, храбрый солдат и достойный командир.
– Так он хороший человек или нет?
– Вам, думаю, виднее. – Виконт мрачно улыбнулся. – Вот видите. Поделился с вами самыми сокровенными мыслями и теперь в полной вашей власти.
– У вас нет причин не доверять мне.
– Но и доверять тоже вроде бы нет.
– Позвольте тогда напомнить, как вы заявились в этот дом среди ночи с каким-то письмом для испанского посла. Письмом, которое невозможно было доставить ему напрямую. Отсюда напрашивается вполне однозначный вывод: появление этого самого письма или вас в нашем городе нежелательно. И я тем не менее вас не выгнала. Только не надо путать мою доброжелательность с наивностью. Просто скажите, что за секретные дела у Оссуны с маркизом? Он что, шпион, да?
– Вы слишком далеко зашли. – Антонио, сердито хмурясь, развернулся и зашагал вниз по ступенькам.
– Так он шпион? – крикнула вслед ему Алессандра, но ответа так и не дождалась.
Наутро Алессандра сидела за письменным столом в гостиной, когда дверь отворилась и вошел Антонио. Резко остановился на пороге.
– Если вы заняты, не буду вам мешать.
– Напротив. Я как раз закончила письмо кузине в Падую. – После спора, разгоревшегося между ними накануне вечером, они еще не встречались и не разговаривали, так что в воздухе чувствовалось напряжение. – Присаживайтесь, прошу.
Антонио присел на краешек кресла у камина. Он все еще был бледен и, судя по всему, не выспался.
– Надеюсь, вас обрадует эта новость. Скоро возвращаюсь в Неаполь.
– Да, так будет лучше для нас обоих, – заметила Алессандра. И отвернулась, не желая встречаться с ним взглядом. – Вы говорили, что желаете понять мой характер. И я не хочу, чтобы вы уехали, считая меня совершенно аморальным существом, человеком, лишенным каких-либо религиозных чувств. Но знаете, когда я была совсем еще девочкой, уже тогда понимала: я не ощущаю того восторга или экстаза, что испытывают другие верующие во время службы. И не то чтобы я придерживалась каких-то иных взглядов, нет. Просто не трогало меня это все. Пение, проповеди, бормотание молитв. Они мало что для меня значили. Я всегда отдавала предпочтение естественным, природным сокровищам этого мира, а не наградам, что сулят нам церковники в небесном царстве. Когда я смотрю на раковину или бутон розы, когда любуюсь прожилками листа дуба или клена… вижу гармонию естественного мира, у меня возникает ощущение истинной божественности этих творений. И душа моя словно воспаряет к небесам, наверное, примерно те же ощущения возникают у людей при произнесении молитв. Вам не кажется это странным?