Гвен с хлюпаньем допила с помощью соломинки остатки лимонада.
– Мерзость. Хотя, должна признать, все это совсем не похоже на кино, – заметила она. – То есть, я хочу сказать, иногда похоже, иногда – нет.
– О чем это ты? Не понимаю.
– Венеция. Она выглядит не как в кино.
– В каком еще кино?
– Ну, в фильме, который моя мама смотрит все время. Это ее любимый фильм. – Гвен зажмурилась, вспоминая название. – “Лето”. С Кэтрин Хепбёрн в главной роли.
Клер видела этот фильм, правда, давным-давно. Почти ничего не помнила, что там происходило, кроме одного эпизода…
– Это там Кэтрин Хепбёрн падает в канал, да?
– Да, и тут же знакомится с парнем, он владелец антикварной лавки. О! – воскликнула Гвен. – Может, мы наведаемся туда?
– А где это?
– Вроде бы называется… “Барнаба”. Да, точно. Помню, потому что ребятишки показали ей, говорили “Понте Барнаба”, “Кампо Барнаба”. Мне непременно надо побывать там до отъезда. Обещала маме привезти снимок этого магазинчика.
– Так значит, это любимый фильм твоей мамы?
Странно для женщины, столь свободно обращающейся с огнестрельным оружием.
– Да она всю дорогу от него плачет, – кивнула Гвен.
– Правда? С чего бы это? – спросила Клер. Может, если заставить Гвен поговорить о матери, наконец удастся понять, почему та стреляла в отца.
Девочка пожала плечами.
– И ты тоже от него плачешь? – не отставала Клер.
– Нет, он меня просто бесит, этот фильм. Кэтрин Хепбёрн приезжает в Венецию, знакомится с этим итальянским парнем, и у них начинается любовь. А потом она все равно уезжает домой.
– Он женат?
– Да, но с женой больше не живет.
– Послушай, это кино снимали давным-давно, еще в пятидесятых, и тогда в Италии разводы не приветствовались. Развестись было практически невозможно. Может, поэтому она и уехала.
– Так почему бы ей просто не остаться жить с ним? Нет, честно, хоть убей, не понимаю! Тем более что дома ее ждала скучная жизнь, скучная работа. Ничего больше.
– Не понимаю, почему тебя так бесит концовка этого фильма.
– А что тут непонятного? Она уезжает из Венеции, бросает парня, которого любит, и ради чего? Глупее фильма не видела!
Возможно, Гвен действительно не видела фильма глупее, но было совершенно очевидно: что-то в нем задело глубинные струны ее души. Клер пока еще не замечала, чтобы девочка так заводилась из-за какой-то ерунды; на несколько секунд исчезла скука, присущая ее взгляду, в глазах сверкал гнев, сменившийся печалью. Возможно, столь бурные эмоции были вызваны воспоминаниями о матери. С губ Клер едва не сорвался вопрос: “Так почему все-таки твоя мама стреляла в отца?” Но она сдержалась.
И вдруг Гвен одарила ее пронизывающим взглядом.
– Чего ж вы не спрашиваете, почему мама едва не убила отца? Все в городе только об этом и говорят. Ребята, с которыми я училась еще в третьем классе, звонили и задавали этот вопрос, клянусь, все до одного! – И, подпустив в голос насмешливо визгливых интонаций, Гвен передразнила: – “Почему твоя мама стреляла в папу?”, “Почему твоя мама стреляла в папу?”, “Почему твоя мама стреляла в папу?”
– У меня впечатление, что ты не слишком хочешь говорить об этом, – осторожно вставила Клер.
– Не хочу, – ответила Гвен.
Ка-Фоскари, палаццо на Большом канале, где находился Венецианский университет, являло собой классический образчик готического стиля пятнадцатого века. В 1574 году здесь устроили торжественный прием королю Франции Генриху III, он остановился во дворце по пути в Париж, где собирался взойти на трон. У входа со стороны берега находился внутренний дворик, выложенный каменными плитами, две низкие стены были сплошь увиты виноградными лозами. Над дверью в палаццо был вывешен лозунг, возвещавший о конференции, кругом небольшими группами стояли люди, беседовали и курили.
Клер подошла к раскладному столику, за которым сидел студент в красной футболке с портретом Карла Маркса. Она протянула ему свое регистрационное удостоверение и получила взамен именную табличку в пластике и гостевой пропуск для Гвен, которую, понизив голос чуть ли не до шепота, назвала своей дочерью. Что же касалось Андреа Кент… Клер твердо решила, что будет с ней честна и объяснит суть проблемы. Потому как всегда существует возможность, что Андреа Кент окажется ученым с широкими взглядами, готовой продвигать карьеры других историков, а не топить их.
Они прошли через толпу в вестибюль, поднялись по широкой лестнице на второй этаж – здесь он назывался “пиано нобиле”, парадная часть, и традиционно использовался венецианской аристократией для разного рода развлечений. И перед ними открылся огромный зал. Какой-то мужчина, быстро взбежавший по лестнице, поспешно устанавливал возле дверей подобие подрамника, на котором красовался плакат. То было объявление о следующем выступлении.