И неожиданно дедушка принялся рассказывать, словно молчание давило его, заставляло высказаться:
— Ты тогда еще, сынку, маленьким был, когда к нам эти проклятые хортисты пришли. Стали они хватать всех честных людей, которые боролись за свободу, которые хотели, чтоб мы, закарпатцы, всегда были вместе со счастливой страной. Таким был и мой Андрийко… — Старик, тяжело вздохнув., продолжал: — Стали они и за ним следить. Он кочегаром на паровозе в Мукачеве работал. Как-то раз жандары окружили всю станцию и депо… Ох и многих же они тогда схватили! Андрею удалось бежать. Хоронился он то в городе, то тут, в селе. А вот однажды он пришел ко мне попрощаться: решил пробираться туда, через горы, в Советский Союз, хлопчику…
— И бежал, дедо?! — обрадовался Мишка.
— Бежал бы, если б не Ягнус. Этой же ночью он выследил Андрея и выдал жандарам… Он долго за ним охотился, лишь мы не знали. За это хортисты старостой его поставили…
— И пана учителя он нашел, и Андрея выдал. И не накажет его пан бог! — с негодованием сказал Мишка.
— Подоспеет, и ему конец. Не минует песыголовца кара…
— А теперь, дедо, вы про Андрея знаете что?
Старик молчал, опустив голову, закрыв ладонью глаза. Мишку опять охватила грусть, почти не покидавшая его все эти дни.
В хате стояла тишина. Только слышно было, как за окнами скрипит на осеннем ветру дуплистая ель, будто жалуясь на свою старость.
— Добрые люди передали мне, что Андрей бежал из тюрьмы, — опять начал дедушка. Видно, молчать ему было труднее, чем говорить. — А тут… встречает скоро меня Ягнус: «А, это ты, старый пень? — заступил мне дорогу и не пускает. — Служи панихиду по сыну!..»
Дедо Микула вздрогнул, будто до него внезапно дотронулись раскаленным железом. Точно наяву, вновь прозвучали страшные, беспощадные слова Ягнуса: «Убит при попытке перейти границу».
— И кто знает… Может, и моего Андрея вот так же, в обрыв…
— А может, он врал все! — Мишка и сам не заметил, как его ладонь очутилась на мозолистой руке деда Микулы.
— Жив мой Андрийко! — Старик поднялся во весь рост, грозный, непоколебимый. — Я верю, скоро он постучит в окошко и скажет: «Я вернулся, нянё! С красными вернулся!»
Лицо старика осветилось надеждой и от этого казалось помолодевшим.
Он замолчал, задумался.
Молчал и Мишка. И, хотя слова дедушки были полны уверенности, ему стало еще тревожней: если Ягнус выследил Андрея, то он так же может выследить и Анцю и дедушку. Вдруг он и их в лагерь отправит?.. А тут еще этот Лущак… Страшно Мишке. Хочется обнять дедушку, заслонить от беды.
— Дедо! А тот Лущак, тот зраднык поганый, не всех партизанов выдал? — нарушив тишину, спросил Мишка.
Микула догадался о его опасениях:
— Заспокойся, хлопчику. Как бы эта нечисть фашицкая ни бесилась, всех им не переловить, не убить им и волю к счастью. И не запугать им нас никакими зрадныками, потому что честных людей на свете куда больше, сынку!
Мишка вспомнил — ведь и учитель так крикнул: «Всех вам не перебить, не переловить! Нас много!»
«А может, и дедо, и его сын Андрей, как и Палий, тоже коммунисты?»
И опять Мишка подумал, что все они чем-то похожи между собой. Чем именно, пастушок понимал смутно. Но ему очень хотелось быть таким, как они. И вновь тревога сменилась уверенностью, что все обойдется благополучно: и Анця вернется, и дедушку не схватят жандармы.
— А теперь иди узнай, не вернулась ли Анця, — прервал старик его размышления.
Взволнованный, возвращался Мишка от дедушки.
Есть в Дубчанах такие мальчишки
Анця вернулась! У пастушка словно камень свалился с плеч. Он увидел ее на следующее утро. Она, повеселевшая, рассказывала во дворе батракам, что пан бог смилостивился над крестной и оставил ее в живых. Потом принялась доить коров. Струйки молока со звоном ударялись о дно ведра.
Мишка нетерпеливо топтался рядом. Хотелось уже наконец знать: поможет ли она ему и Юрку пробраться к партизанам. Он ходил за ней по пятам. Анця несла ведро с молоком на кухню, он — за ней. Она к колодцу — пастушок тоже. Улучив удобный момент, он зашептал скороговоркой:
— Я так боялся, что ты не придешь. А ты пришла! Ты им все рассказала? А мне ты…
Девушка приложила палец к губам и потянула Мишку в угол сарая. Ее тонкие брови нахмурились, глаза стали строгими.
— Прошу тебя, легинеку, никогда ни о чем не расспрашивай. Неужели не видишь, что творится на белом свете! Жандары хватают всех, даже ни в чем не повинных. Ведь не хочешь ты, чтоб они и меня и дедушку посадили в зеленую машину?
— Анця!.. — с обидой и укором произнес Мишка.