Поп говорил проповедь, но Мишка ничего не слышал.
— Если б вы молились, как молится это дитя, то пан бог остановил бы большевиков-антихристов, — продолжал пан превелебный. — Преградил бы путь красным!
А Мишка все шептал и шептал. Взор его был устремлен вверх, на небо.
Он очнулся, когда в церкви уже почти никого не было. На душе у него полегчало: теперь маме станет лучше.
Мишка вышел на улицу и тут же столкнулся с мальчишками.
— А вот и ты. А мы тебя искали, — обрадовался Петрик. — Ты был в церкви? А я не успел… Я так кататься хотел, — оправдывался он, — вот треснуть! Что ж теперь будет? — чуть не плакал малыш.
Веселый Юрко, как всегда, пришел ему на выручку.
— Давай пойдем колядовать к пану превелебному. Может, и грехов у тебя меньше станет. Да и вкуснотой оттуда так и несет!
— Может, и калача дадут, — уже с надеждой сказал Петрик.
Мишка последовал за мальчишками: ему так хотелось принести маме что-нибудь вкусное!
Вечерело. Солнце быстро садилось за снежные вершины Карпат, будто кто его поймал в сети и тянул вниз. Мороз стал злее. Он поджег веснушчатые щеки Юрка, залез под худые и легкие кожушки к Петрику и Мишке.
Дети гурьбой подошли ко двору пана превелебного и вдруг все, как по команде, замедлили шаг: у ворот стоял жандарм. Он охранял панов офицеров, которые праздновали рождество в доме священника.
— Назад! Нельзя! — скомандовал часовой.
Дети молча отступили, затем бросились бежать.
— Вот тебе и калачи! — с грустью произнес Мишка.
Мальчики только сейчас почувствовали, что проголодались.
Возвращались домой без прежнего веселья.
Ночь щедро засеяла звездами темный небосвод.
Неожиданно вдали что-то блеснуло, будто молния озарила небо, — раздался взрыв такой силы, что задрожала под ногами земля.
— Треснуть мне, я ни разу не слыхал, чтоб зимой гремело! — испуганно произнес Петрик.
Где-то за селом застрочил автомат. За ним другой, третий…
— Может, д-домой побежим? — предложил Петрик.
— Глядите, глядите! А зарево какое на небе! Будто все чабаны враз костры разожгли! — воскликнул Юрко.
Мальчики не двигались, пораженные невиданным зрелищем.
Из хат повыходили на улицу люди. Стояли кучками и тоже наблюдали за отсветом дальнего пожара. Дети подошли поближе к взрослым. Может быть, они знают, что там полыхает вдали.
— Кажись, тоннель подорвали, — сказал вполголоса бородатый гуцул. — До-о-брый подарок поднесли партизаны фашисту к рождеству.
— А то не бараки ли горят, где стража живет? Больше гореть там нечему, — заметил другой.
— Слышишь, Юрко! Тоннель подорвали! — крикнул Мишка, не в силах сдержать свою радость.
— А кыш отсюда! — оглянувшись на мальчишек, сердито проворчал бородатый гуцул. — И им все нужно знать, бесенята!
Дети как горох рассыпались в разные стороны. Юрко пронзительно свистнул, и через минуту они опять были все вместе.
— Тоннель… Подорвали… Это им за Палия… — волнуясь, зашептал Мишка. — Они отплатили… Я знаю…
Он вспомнил слова дедушки: «Мы заткнем глотку тому черному тоннелю. Отплатим за тебя, Палий!..»
Мишку охватило непреодолимое желание — рассказать сейчас друзьям, как погибли Палий и партизаны, не успев подорвать тоннель. Хотелось поведать мальчикам о дедушкиной клятве… О том, что не нарушили клятву партизаны… Но ведь Мишка давал слово. Он должен молчать!
— Они отплатили! Отплатили!.. — повторял Юрко, обнимая друзей. У него на глазах выступили слезы. Не беда! Ночью их никто не заметит! — Я бы тоже хотел… вместе с партизанами…
— Видели? Сразу огонь, а потом — тра-ах, та-тах! — и нет тоннеля! Видели? Будто пистоль Довбуша выстрелил! — восхищался Мишка.
— А мне, хлопчики, и калача уже не хочется. И тепло-тепло стало, вот треснуть! — заверил всех Петрик.
— Эй, мала куча! — вдруг крикнул Юрко, повалил Мишку и Петрика, кинулся на них сверху.
Дети и про голод забыли. Они кувыркались, смеялись.
Неожиданно из-за хат вынырнули конные жандармы. Люди рассыпались кто куда. Мальчики забежали в чей-то двор, спрятались за забором из ивовых прутьев. Мимо пронесся жандарм, крикнул кому-то:
— Стой!!! — и выстрелил.
Послышался приглушенный крик.
Юрко заглянул в щелку забора.
— Глядите! Вот проклятые! Увели кого-то! И не одного…
Улица быстро опустела. Притаилась.
* * *Гафия долго ждала сына. Она чувствовала: эти часы — последние в жизни.