В его тоненькой тетрадке появилось много новых стихов: про Олексу Довбуша, про красных конников и волшебный цветок, про Палия…
Как-то Мишка похвастался Анце:
— А Юрко вирши про пана учителя сочиняет. Целую тетрадку написал. Я бы ни за что так не сумел! — чистосердечно признался он.
Девушка вскинула голову, слегка побледнела и сказала:
— Попроси, Мишко, у него тетрадку. Я почитаю и отдам…
И Мишка попросил. Юрко, смущаясь, отдал. И хотя его стихи были написаны с ошибками и не всегда в рифму, они до слез растрогали Анцю. Мишка, видел, как, читая их, она поминутно прикладывала к глазам кончик косынки. А вечером долго в ее каморке горел огонек. Она переписывала стихи.
И покорил ее Юрко своими стихами…
Однажды Мишка, выгоняя коров на пастбище, шепнул ей грустно:
— Юрко уходит завтра… Уходит искать партизан…
«Пропадет хлопчик!» — пронеслось в голове Анци.
— Скажи ему, пусть завтра ко мне зайдет. Да не забудь! — добавила она.
— И я с ним уйду!
— Скоро ж ты, легинеку, забыл наш уговор. Я ж про тебя одному партизану сказала… Сказала, что, мол, есть в Дубчанах такой Мишка Берданик, который очень ненавидит фашистов и бить их желает.
— Так и сказала?! — Мишка побледнел от волнения. — Ты правду им сказала, Анця, правду?
— Может, иногда легче уйти, чем тут с хортиками оставаться… Я бы тоже ушла, да дела и тут есть. И ты мне кое в чем поможешь…
Она замолчала. Мишка ее больше ни о чем не расспрашивал. Знал: Анця этого не любит.
Юрко пришел в сумерки. Анця долго о чем-то с ним шепталась в сарае.
Мишка стоял на пороге и сторожил, чтоб их никто не подслушал.
А на другой день Мишка и Маричка провожали друга. Прощались за селом, где начинался лес. В зеленоватых глазах Юрка светилась радость. Теперь-то, после разговора с Анцей, он уверен, что найдет партизан. Она сказала: им нужен человек, знающий в горах каждую тропку.
Вот только прощаться с друзьями не очень-то легко.
Никогда и Мишка не думал, что расставаться так тяжело. Он столько хотел сказать своему другу! Но, как назло, в горле будто что-то застряло, сдавило. Он отвернулся от Юрка, кусая губы.
Молчала и Маричка, грустно глядя на стену леса большими синими глазами.
— Книжку, ту, что со сказками, возьми себе, Маричка. А тебе, Мишка, будет та, что с задачами, — глухо говорил Юрко. Его учебники лежали в столе у дедушки. По ним учились Мишка и Маричка. — Белого и того коричневого голубя отдай, Мишко, Петрику. А серого и голубку — Дмитрику. Он тоже очень голубей любит…
И опять молчание.
— А к маме моей будете заходить? Она не знает, что ухожу. А то не пустила б…
— Я всегда к ней бегать буду! — заверила Маричка и протянула Юрку кукурузную лепешку. — На, возьми на дорогу…
Юрко улыбнулся и неловко опустил гостинец в торбу.
— Ну… Я пошел…
Он хотел было обнять Мишку, да передумал. Может быть, обниматься это вовсе не по-партизански. Повернулся и, не оглядываясь, ушел.
Неожиданно Мишка рванулся с места, догнал друга:
— Слушай, Юрко! Если тебе дадут пистоль, бей хортиков! Отплати им и за пана учителя, и за Андрея, и… за Дмитрикового нянька.
— Добре, Мишко… — выдавил из себя Юрко, взволнованный не меньше Мишки.
— Мы тебя ждать будем, Юрко-о! — крикнула Маричка.
Когда ладная фигурка Юрка скрылась за деревьями, Мишка лег на зеленую молоденькую траву, закрыл лицо руками, плечи его судорожно вздрагивали. Ни разу он еще так не плакал после смерти матери…
Мишка, вспоминая о друге, неотступно следил за полетом орла. Гордая птица взмахнула крыльями, точно попрощалась с Мишкой, и скрылась за крутой скалой. И Юрко, как и этот орел, вырос, окреп и улетел из села. Ушел бить врагов. Вместо своего учителя ушел…
Далекий паровозный гудок заставил Мишку очнуться от дум.
Он посмотрел вниз, на железную дорогу. Из пасти черного тоннеля выползал, окутанный клубами пара и дыма, тяжелый состав. Он шел на восток.
— Опять в ту сторону тащится! — с ненавистью прошептал он. И, чтоб не забыть счет поездам, положил в правый карман еще один камушек. В левом лежало столько камушков, сколько поездов прошло на запад.
Несколько дней тому назад к нему на пастбище пришла Анця.
Она села на зеленую траву, перекинула за плечи тяжелую косу, отщипнула стебелек ромашки и прикусила его зубами. Потом, легко вздохнув, сказала:
— Ой, легинеку, как подумаю, что в следующую весну не будет здесь ни одного хортика, гитлерюк не будет, и станут свободными наши Карпаты, то хочется пташкой полететь от села до села и крикнуть всем: «Люди добрые. Это последняя весна в неволе!»