Вот черт! Может, однако, шустро двигаться, если захочет.
Генри Пайк, вселившись в кого-то, явно мог воздействовать и на других, даже на таких упертых баранов, как Сивелл. Это было очень плохо.
– Да мне плевать! – рявкнула какая-то тетка справа от меня. – Сраные мужики поют о сраных мужиках, только и всего.
Голос в динамиках объявил, что до конца антракта осталось меньше минуты и зрители приглашаются в зал на свои места. Парень в форме официанта с легким румынским акцентом попросил меня оставаться на месте до прибытия полиции, которую он вызвал.
– Я из полиции, придурок, – огрызнулся я, но получилось не вполне членораздельно, ибо челюсть еще толком не встала на место. Я достал удостоверение и помахал им перед носом официанта. И тот, надо отдать ему должное, даже помог мне подняться. Бар опустел, только уборщики собирали разбитое стекло и мыли пол. Кто-то, наступив на шприц, раздавил его в лепешку. Я ощупал лицо. Зубы были на месте, стало быть, Сивелл врезал мне просто для галочки. Я спросил уборщиков, куда подевался высокий полный мужчина, и они ответили, что он отправился вниз вместе со светловолосой женщиной.
– В зрительный зал? – переспросил я, но они сказали, что не знают.
Я сбежал вниз по лестнице и остановился у длинной мраморной стойки раздевалки. Если Сивелл чем и хорош, так тем, что его трудно не заметить в толпе и, увидев один раз, невозможно забыть. Капельдинер сообщил мне, что он направился в партер. Я вышел обратно в фойе, и там мне попыталась преградить путь приветливая юная леди. Я сказал ей, что хочу побеседовать с администратором. Как только она отправилась на его поиски, я проскользнул в зрительный зал.
Сначала меня оглушила музыка, накрыла гигантской мрачной волной. А потом придавило масштабом зала: гигантский, подковообразный, он ярусами алого и золотого бархата уходил высоко вверх. Впереди море людских голов простиралось до самой оркестровой ямы и сцены за ней. Декорации на сцене изображали корму плывущего корабля и были такого размера, что фальшборт возвышался над исполнителями. Все было оформлено в холодных тонах: голубом, сером, грязно-белом, – ибо корабль держал путь через суровый океан. Музыка была столь же мрачная, но вполне прокатила бы при наличии ритм-секции или, на худой конец, девушки в мини-юбке на подтанцовке. Мужчины во флотских мундирах и треуголках пели, обращаясь друг к другу, а светловолосый молодой человек в белой рубашке взирал на них огромными печальными глазами. Я почему-то сразу заподозрил, что его и, соответственно, публику, хеппи-энд отнюдь не ждет. Прислушавшись, определил, что тенор поет партию капитана, а бас, исполняющий роль главного злодея, фальшивит. Сначала я решил, что так надо по сюжету, но недовольный шепот зрителей означал обратное. Бас попытался было исправиться, но вдруг забыл текст либретто. Тенор принялся импровизировать, но внезапно сфальшивил сам и с выражением полнейшего отчаяния на лице обернулся к кулисам. Недовольный ропот в зале нарастал, заглушая музыку. Оркестр умолк – музыканты только теперь поняли, что что-то не так.
Я направился вниз по проходу, к оркестровой яме, хотя представления не имел, как стану забираться на сцену. Несколько зрителей поднялись с мест и, вывернув шеи, пытались разглядеть, что происходит. Я добрался до оркестровой ямы и глянул вниз – музыканты застыли на своих местах. Скрипач-солист стоял совсем рядом, я мог коснуться его, если бы протянул руку. Его трясло, и глаза как будто остекленели. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, и музыканты заиграли снова. Мелодию я узнал сразу, с первой же ноты: это была первая песня Панча из оригинальной постановки Пиччини. Старая французская песня «Мальбрук в поход собрался», в английском переложении – «Какой отличный малый».
Тенор-капитан запел первым:
Почти сразу вступили бас и баритон, и вот уже все на сцене принялись петь, так слаженно, словно у них перед глазами была распечатка текста.
Актеры начали притопывать в такт. Зрители сидели неподвижно, как приклеенные. Я не мог понять, потрясены они, напуганы или просто до крайности возмущены творящимся на сцене фарсом. А потом первые ряды захлопали в ладоши и затопали в такт музыке. Я и сам вдруг ощутил необъяснимое стремление хлопать и притопывать, почувствовал вдруг запах свежего пива и пирогов со свининой, желание позабыть обо всем на свете и пуститься в пляс.