Ряд за рядом начинал хлопать и топать, шумовая волна покатилась от партера все выше и выше. Акустика в зале была отличная – топот казался едва ли не громче, чем на стадионе в Хайбери [50], и толпа столь же стремительно подхватывала ритм. Мне пришлось сжать колени, чтобы не отбивать ступнями такт.
Лесли влезла на сцену, нагло и бесцеремонно поднялась по ступенькам к огромной корме судна и развернулась лицом к зрителям. Я заметил в ее левой руке трость с серебряным навершием, которую моментально узнал, – этот гад стащил ее у Найтингейла.
Луч прожектора вынырнул из темноты, облил фигуру Лесли резким белесым светом. Умолкли музыка и пение, постепенно утих топот.
– Леди и джентльмены! – провозгласила Лесли. – А также мальчики и девочки! Сегодня вы увидите самую трагическую из комедий и комическую из трагедий: историю мистера Панча. Я поведаю ее в честь великого артиста и импресарио, мистера Генри Пайка!
Она явно ждала аплодисментов и, не дождавшись, пробормотала что-то себе под нос. Коротко, резко взмахнула тростью. Зал позади меня буквально взорвался.
Лесли грациозно поклонилась.
– Как хорошо снова оказаться здесь, – проговорила она. – А публики-то побольше, чем в мои времена. Есть тут кто еще из конца восемнадцатого века?
С галерки долетело одинокое улюлюканье – в подтверждение того, что в любой толпе хоть один да найдется.
– Не скажу, что не верю вам, сэр, но все же вы гнусно лжете, – сказала Лесли. – Этот старый бездарь вот-вот явится.
Она привстала на цыпочки, вглядываясь в ряды партера, словно искала кого-то.
– Я знаю, что ты там, черномазая ирландская собака!
Потом Лесли покачала головой.
– А неплохо у вас тут, в двадцать первом веке, – вдруг сказала она. – Столько удобств: водопровод и канализация, самодвижущиеся экипажи. Определенно все условия для достойной жизни.
Попасть на сцену из партера не представлялось возможным. Оркестровая яма была метра два глубиной, а край сцены возвышался над ней так, что не допрыгнуть.
– Сегодня, дамы и господа, а также мальчики и девочки, я для вашего удовольствия представлю свою версию одной печальной сцены из истории мистера Панча, – провозгласила Лесли. – Конечно же, это его пленение и – увы! – последующая казнь.
– Нет! – завопил я. Пьесу я помнил и знал, что будет в конце.
Лесли поглядела прямо на меня и улыбнулась.
– Разумеется, «да», – возразила она, – таков сюжет.
Послышался треск ломающихся костей, и лицо Лесли «потекло», меняя свои черты. Нос стал огромным, крючковатым, голос истончился, превратившись в пронзительный, режущий визг.
– Вот как надо! – заверещала она.
Было слишком поздно. Но я все равно бросился в оркестровую яму. Королевский оперный театр – не затрапезные подмостки, чтобы довольствоваться квартетом и драм-машиной. Нет, здесь вы увидите полноценный оркестр, не менее семидесяти музыкантов. И оркестровую яму соответствующих размеров. Я приземлился аккурат посреди духовой секции, которая отнюдь не поддалась чарам Генри Пайка настолько, чтобы безропотно стерпеть мою бесцеремонность.
Я прорвался к сцене, растолкав с дороги скрипачей – но совершенно напрасно. Даже подпрыгнув, я не сумел бы ухватиться руками за бортик. Один из скрипачей спросил, какого хрена я вытворяю, и, при поддержке контрабасиста, пообещал разбить мне голову. Оба смотрели на меня одинаково – шальными глазами поддатых пятничных гуляк. Такой взгляд означал влияние Генри Пайка, это я уже уяснил. Схватив пюпитр, я приготовился защищаться, и в этот момент оркестр снова заиграл. Жаждущие крови музыканты тут же забыли обо мне, схватили инструменты, вернулись на свои места и принялись играть до странности спокойно и чинно, если учесть их нервную вспышку три минуты назад. Я слышал, как существо с телом Лесли верещит своим жутким пронзительным голосом:
Что делает Лесли, я не видел, но, судя по тексту песни, она играла сцену, где Панч из окна своей темницы смотрит, как воздвигают эшафот. С обеих сторон оркестровой ямы были двери, и через какую-нибудь из них наверняка можно было попасть за кулисы. Я вновь принялся расталкивать музыкантов, пробираясь к ближайшей двери. Мой путь отмечали треньканье, звяканье, грохот и возмущенные выкрики. Выбранная мною дверь вела в узкий коридор, от которого вправо и влево ответвлялось еще несколько таких же. Сцена у меня осталась слева, стало быть, решил я, еще один левый поворот приведет меня за кулисы. И правильно решил, только закулисье в Королевской опере – это практически самолетный ангар, помещение втрое больше самой сцены и с высоченным потолком. Туда бы и аэростат легко поместился. Костюмеры, осветители и прочие вечно незримые для публики служащие театра столпились у самого выхода на сцену и застыли неподвижно под действием тех же странных чар, которыми Генри Пайк подчинил себе зрительный зал. Я немного удалился от источника этих чар, что давало мне шанс успокоиться и подумать. Лицо Лесли разрушено, и теперь, если я уколю ее транквилизатором, оно распадется на части. Врываться на сцену тоже нельзя – судя по всему, в своем сценарии Генри Пайк именно это и прописал. Я принялся аккуратно протискиваться между работниками театра, стараясь пробраться к сцене максимально близко, но так, чтобы оттуда меня не увидели.