Эшафот ставить не стали. Вместо него петля свешивалась прямо сверху, словно на рее. Либо Генри Пайк подготовился лучше, чем я ожидал, либо по сюжету сегодняшнего оперного спектакля кого-то должны были повесить. После того, очевидно, как все всё допоют.
Лесли, все еще изображая Панча, страдала и томилась за решетчатым окном тюрьмы. Судя по всему, она больше не придерживалась оригинального сюжета Пиччини, а вместо этого потчевала зрителей жизнеописанием некоего Генри Пайка, талантливейшего актера, начиная с его скромного дебюта в небольшой деревушке в Уорвикшире и заканчивая головокружительной карьерой на подмостках Лондона.
– И вот, – возгласила Лесли, – из неопытного юнца я стал маститым актером, и талант, дарованный мне Богом, долгие годы приумножался на этой сцене, перед лицом бескомпромиссной и взыскательной лондонской публики, любовь которой я завоевал.
Из служащих, столпившихся у кулис, никто не издал ни единого смешка, что говорило о чрезвычайно мощном внушении. Найтингейл даже не начал проходить со мной «Начальный курс по внушению», поэтому сейчас я не мог определить, сколько магической энергии требуется, чтобы держать в трансе две тысячи человек. Но точно знал, что немало, и понял, что лучше уж пусть у Лесли распадется лицо, чем скукожится мозг. Огляделся вокруг – где-то же у них должна быть аптечка для оказания первой помощи. Доктор Валид сказал, что мне понадобятся физраствор и бинт, чтобы перевязать голову Лесли, если придется самому бороться за ее жизнь до приезда «Скорой». Аптечку я обнаружил на полке, прямо над рядом огнетушителей. Она находилась в красном кейсе из толстого пуленепробиваемого пластика – этот кейс при случае и сам мог послужить довольно грозным оружием. Я приготовил последний оставшийся шприц и, взяв в левую руку кейс-аптечку, двинулся к кулисе. Когда мне снова стало видно сцену, Лесли – ну не мог я даже мысленно называть ее Панчем или Генри Пайком – как раз во всех подробностях перечисляла злоключения Генри. В большинстве был виноват Чарльз Маклин, который, как утверждал Генри, назло ставил ему палки в колеса. А когда Генри вызвал Маклина на дуэль, тот жестоко расправился с ним у стен вот этого самого театра.
– Его следовало за это вздернуть, – заявила Лесли, – как и за беднягу Томаса Халлума, которого он прикончил в Королевском театре. Но нет, ему, как любому ирландцу, чертовски повезло, да и язык у него подвешен как надо.
И тут я понял, чего дожидается Генри Пайк. Чарльз Маклин никогда, до самой своей смерти, не пропускал ни одной постановки в Королевской опере. Ходили слухи, что потом его призрак много раз видели в партере, на прежнем излюбленном месте. И вот теперь Генри Пайк пытался заставить его явиться. Но я очень сомневался, что Маклин это сделает. Лесли расхаживала по корме корабля, вглядываясь в партер.
– Покажись, Маклин! – завопила она. Теперь в ее голосе четко слышалась неуверенность. Корма была приподнята над самой сценой, и слишком высоко, чтобы я мог туда забраться сбоку. Оставались только ступеньки спереди – но тогда Лесли точно меня заметит. По всему выходило, что придется делать большую глупость.
Я храбро шагнул на сцену и сразу же совершил главную ошибку – посмотрел в зал, на зрителей. Даже в слепящем свете прожекторов было видно, какая чудовищная масса народу смотрит на меня из темной бездны зала. Я споткнулся и зацепился ногой за бутафорскую пушку.