Снаружи воняло лошадьми и шли тридцатые годы прошлого века. Что именно тридцатые, я понял по одежде – двубортным костюмам и гангстерским шляпам. Машины превратились в едва заметные тени, а вот лошади были абсолютно материальны, и от них несло потом и навозом. По тротуарам шли люди, вроде бы совершенно обычные, только глаза у всех были одинаково пустые. Интереса ради я встал прямо на пути у одного из них, и он просто обошел меня, как давно знакомое и незначительное препятствие. Острая боль в шее напомнила, что я сюда явился не по сторонам глазеть.
Скелетик повел меня дальше, мимо «Бедфорд-плейс», в сторону Блумсбери-сквер. Небо над головой почему-то никак не могло определиться с цветом – из голубого моментально становилось свинцово-серым, а потом сразу же терялось в клубах черного угольного дыма. Я шел и видел, как меняется фасон одежды у прохожих, как полностью исчезают тени машин. Даже линия горизонта постепенно меняла очертания. Стало ясно, что я двигаюсь в прошлое сквозь вехи истории. Теперь, если я правильно понял, значок Николаса Уоллпенни приведет меня не только в обиталище его духа, но и в тот конкретный момент, когда он там обосновался.
Самый свежий труд, что я нашел по этой теме, датировался 1936 годом. Автором его был некто по имени Люциус Брок. Он выдвинул теорию, согласно которой вестигии залегают слоями, подобно полезным ископаемым, и что разные слои населены разными духами. Соответственно, я должен был найти Уоллпенни в поздневикторианской эпохе, тогда он приведет меня к Генри Пайку, в конец восемнадцатого века. А Генри Пайк, хочет он того или нет, обнаружит свое последнее пристанище.
Как только я подошел к Друри-лейн, Викторианская эпоха согнула меня пополам рвотным спазмом. К вездесущей вони лошадиного дерьма я уже начал привыкать, но оказаться в семидесятых годах девятнадцатого века было все равно что засунуть голову в выгребную яму. Вероятно, это тоже был вестигий, но его мощности вполне хватило на то, чтобы отправить мой призрачный ланч в смрадную сточную канаву. Я ощутил во рту вкус крови, частично моей собственной, – она явно служила источником энергии для той магической херни, что позволяла Молли удерживать меня здесь.
Боу-стрит была запружена огромными каретами и экипажами с высокими бортами. Их тянули лошади размером с хороший семейный хетчбек. То был Ковент-Гарден в период своего расцвета. Я ждал, что скелетик Уоллпенни поведет меня дальше, по Рассел-стрит, к храмовой площади, а он потянул вправо, в сторону Королевской оперы. Форма карет и экипажей изменилась, и я понял, что оказался слишком далеко в прошлом. План А дал какой-то сбой.
Все кареты резко исчезли с площади у здания Оперы – так декорации на сцене меняются перед следующим актом. Небо потемнело; на улице, освещаемой лишь фонарями и масляными лампами, сгустились сумерки. Мимо плыли призрачные позолоченные экипажи, а надушенные дамы и кавалеры в париках неспешно поднимались и спускались по лестнице. Мое внимание привлекли трое мужчин. Они казались менее эфирными, чем остальные, – их фигуры были темнее и словно бы материальнее. Один из них, рослый джентльмен преклонного возраста и в огромном парике, шагал неловко, опираясь на трость. Это, конечно, был Чарльз Маклин. Свет фонаря падал прямо на него, словно луч прожектора для портретной съемки – и нетрудно было догадаться, кто «навел» этот луч.
Здесь, как я понял, намечалась историческая реконструкция скандально известного убийства Генри Пайка, совершенного подлецом Чарльзом Маклином. И точно: появился Генри Пайк в бархатном сюртуке и в весьма взволнованном состоянии, в парике набекрень и с кривой палкой в руке.