Честно говоря, Молли могла просто податься вперед и откусить Тоби нос. Но вместо этого она почему-то отпрянула назад. Потом опять дернулась вперед и зашипела. Тоби чуть сжался, но не отступил – как все маленькие брехливые собачонки, он был слишком глуп, чтобы оценить опасность. Лицо Молли превратилось в злобную маску, она приподнялась на четвереньках и вдруг рухнула на колени – резко, будто кто-то повернул выключатель. Волосы снова упали темной завесой на лицо, плечи затряслись. Похоже, она плакала.
Я с трудом встал и двинулся, пошатываясь, к задней двери. Надо было убираться отсюда, чтобы не искушать ее снова. Тоби трусил рядом, энергично виляя хвостиком. С трудом вписавшись в дверной проем, я вышел наружу, где ярко светило солнце. Передо мной была кованая железная лестница, ведущая в каретный сарай. Я задумчиво глядел на ступеньки и размышлял о том, что мне тут нужен лифт. Или хотя бы собака покрупнее.
На середине лестницы Тоби уперся, отказываясь идти дальше, и я понял: что-то еще не так.
– Сидеть, малыш, – велел я, и он послушно остался на площадке пролета, позволив мне дальше геройствовать в одиночку. Конечно, можно было бы просто свалить, но я слишком вымотался. И потом, это был мой дом, и плазменный телевизор в нем был тоже мой, и отказываться от всего этого я не собирался.
Встав сбоку от входной двери, я распахнул ее с ноги, а потом осторожно заглянул за косяк. И увидел Лесли. Она ждала меня, сидя на тахте с тростью Найтингейла на коленях. Я вошел, и она подняла на меня взгляд.
– Вы убили меня, – сообщила она.
– Тогда почему бы вам не отправиться туда, откуда вы явились?
– Я не могу вернуться без своего друга, – ответила она, – без мистера Панча. Вы меня прикончили.
Я опустился в мягкое кресло.
– Генри, вы мертвы уже целых два столетия, – сказал я. – И уверяю вас, того, кто мертв, вторично убить никак нельзя.
Ну да, если б было можно, в столичной полиции уж наверняка придумали бы соответствующий регламент.
– Позвольте с вами не согласиться, – возразила Лесли, – хотя, надо признать, я потерпел фиаско и на том, и на этом свете.
– Да ну, бросьте, – сказал я, – уж меня-то вы как следует одурачили.
Лесли повернулась и поглядела на меня.
– Что есть, то есть, – самодовольно кивнула она.
Я заметил тонкие, бледные линии растяжек вокруг ее носа. От уголков рта к щекам поднимались, словно красноватые побеги плюща, тончайшие кровавые узоры лопнувших сосудов. Даже говорила она непривычно, шепелявила сквозь разрушенные зубы. Генри Пайку приходилось держать ее рот почти закрытым, чтобы это не бросалось в глаза. Гнев прямо-таки закипал у меня в груди, но я не мог дать ему волю: передо мной был преступник, захвативший заложника, а первое правило переговоров в такой ситуации – сохранять максимальное спокойствие. Или «не убивать преступника, пока он не освободит заложника» – не помню точно, какое из них первое.
– Теперь, оглядываясь назад, я больше всего удивляюсь тому, что вы ни на чем не прокололись, – сказал я.
– Значит, вы ни разу ничего не заподозрили? – с довольным видом переспросила Лесли.
– Нет, – ответил я. – Ваша игра была крайне убедительна.
– Ну, женская роль – это всегда сложно, – сказала Лесли. – И вдвойне, если представляешь современную женщину.
– Как жаль, что ей придется умереть, – сказал я.
– Хочу, чтобы вы знали – я сам удивился больше всех, обнаружив, что нахожусь в этой оболочке, – сказала Лесли. – На мой взгляд, во всем виноват Пиччини. Уж очень они страстные, эти итальянцы, – везде норовят ввернуть вожделение, даже в религиозные тексты.
Я кивнул с заинтересованным видом. Телевизор и DVD-плеер были включены в сеть, но лампочки-индикаторы все равно не горели. Это означало, что Лесли уже успела высосать энергию из всей моей электроники. И если так, на очереди ее собственный мозг. А значит, следовало как можно скорее изгнать из ее головы все, что осталось от Генри Пайка.
– Вот это и отличает театральную постановку, – сказала Лесли, – все ее акты, все сцены гораздо более упорядочены, чем наша унылая повседневность. Стоит только зазеваться, и тебя поглотит дух твоего же персонажа. Этот Пульчинелла одурачил нас обоих.
– А вам бы хотелось, чтобы Лесли осталась в живых? – спросил я.
– Разве это возможно?
– Только если вы согласитесь.
Лесли подалась вперед, взяла меня за руку.
– Конечно, мой мальчик, – кивнула она. – Нельзя же допустить, чтобы говорили, будто у Генри Пайка столь мало благородства, что он способен навязать собственную горькую судьбу невинному созданию.