И только тогда сообразил, что голубые отсветы, которые я принял за отражение нашей мигалки, были огнями «Скорой». Тут мы все прочувствовали, как хорошо бы сработали современные дисковые тормоза, будь они установлены на нашу машину. Просто отлично бы они сработали: меня бы, например, придушила подушка безопасности. А так я просто отделался болезненным кровоподтеком поперек груди, куда врезался ремень. Но даже не заметил, потому что сразу выскочил из машины и помчался через перекресток, вверх по Шервуд-стрит, догоняя «Скорую». И даже не остановился, когда та притормозила.
С одной стороны Шервуд-стрит находится сводчатая ниша в стене, выложенная унылой керамической плиткой в стиле пятидесятых годов. Создали ее явно для имитации общественной уборной, и подвыпившие граждане, которым ночью внезапно приспичило, наверняка использовали ее соответствующим образом. Как позже установил отдел убийств, похитительница пенисов намеревалась именно туда затащить свою новую жертву с целью спонтанного перепиха и последующей вазектомии.
Эш навзничь лежал на асфальте и корчился от боли, а вокруг столпились озабоченные прохожие, пытавшиеся как-то ему помочь. Везде была кровь – на нем, на озабоченных прохожих, а также на полуметровом железном штыре, торчавшем у него из груди ближе к левому плечу.
Я пробился сквозь толпу при помощи крика «Полиция!» и попытался уложить Эша на бок согласно инструкции по оказанию помощи.
– Эш, – прошептал я, – ну, ведь просил же не подходить к ней близко.
Эш на пару мгновений перестал метаться и взглянул на меня осмысленно.
– Питер, – выдохнул он, – эта сука проткнула меня куском ограды.
6. Императрица удовольствий
Леди и джентльмены, служащие в «Скорой помощи», не склонны к истерии, даром что им ежедневно приходится отскребать от асфальта жертв страшных автоаварий, попыток самоубийства (удачных и не очень), а также граждан, «случайно упавших» на рельсы метро перед поездом. Они, кстати, называются «подколесники». Я как-то спросил, как их называть, если они при этом не попали под колеса. «Люди на рельсах», что ли? Оказалось, нет, все равно «подколесники». Ну, так вот, ежедневно взаимодействуя с чужой болью и чужим горем, человек становится жестче, прагматичнее. Именно этих качеств ждешь от бригады «Скорой помощи» посреди ночи. Женщина-фельдшер, которая приехала на «Скорой», с виду была как раз такой – средних лет, с короткой практичной прической и новозеландским акцентом. Но как только мы тронулись в путь, я заметил, что она начинает терять самообладание.
– Сука! – орал Эш. – Эта сука проткнула меня железкой!
Выломанной, судя по прямоугольному сколу, из изящной викторианской кованой ограды и имевшей фута два в длину. На мой непрофессиональный взгляд, она вошла точно в сердце. Но это не мешало Эшу метаться и вопить.
– Держите его! – прикрикнула фельдшер.
Ухватив Эша за руку, я попытался прижать его к каталке.
– Может, дадите ему какое-то успокоительное?
Фельдшер посмотрела на меня дикими глазами:
– Успокоительное? Да он уже должен был умереть!
Эш вырвал у меня руку и снова ухватился за железку.
– Вытащи! – взвыл он. – Вытащи, это железо, оно холодное!
– Можно вытащить? – спросил я фельдшера.
Это для нее стало последней каплей.
– Вы совсем охренели?
– Железо… холодное. Оно убивает меня, – простонал Эш.
– Ее у тебя вытащат в больнице, – пообещал я.
– Не надо в больницу, – выдохнул Эш. – Мне нужна Река.
– Там будет доктор Валид, он поможет тебе, – заверил я.
Эш перестал корчиться и, ухватив меня за руку, притянул ближе к себе.
– Пожалуйста, Питер, – прошептал он. – К Реке.
Полидори писал, что холодное железо вредоносно для фей и всех, кто в родстве с ними. И либо он просто издевался, либо констатировал, черт побери, очевидный факт. Ибо холодное железо однозначно вредоносно для кого угодно, если проткнуть им насквозь.
– Пожалуйста, – прошептал Эш.
– Я вытащу эту штуку, – сказал я фельдшеру.
Та ответила, что это было бы роковой ошибкой и что если такая идея пришла мне в голову, то я неполноценная личность с чрезвычайно низким интеллектом и выраженной склонностью к самоистязанию.
Я ухватился обеими руками за железный штырь. Он был скользким от крови. Увидев, что я делаю, Эш усилием воли заставил себя замереть. Напугал меня не хруст разрываемой плоти, почти заглушенный воплем Эша. Нет, у меня побежали мурашки от скрежета кости по неровному краю железяки. В жизни не забуду этого звука.