Я спросил, как ее зовут.
– Марта, – ответила она и, заметив, как я вздрогнул, усмехнулась: – Да-да, все верно. Я должна быть на кухне, заботиться о большом угощении[115], – сказала она. – Пойдемте.
Кухня была просторная, с большим дубовым столом, на первый взгляд абсолютно европейская, если бы не ряды всевозможных кастрюль и поварешек, а также множество пластиковых тазиков, полных сушеной трески и листьев маниоки. Все это было чисто по-западноафрикански.
От чая с печеньем я отказался, и мы уселись за дальним концом стола.
– Мама сейчас в больнице, – сказала Марта. – А я пока навожу порядок.
Мне можно было не объяснять. На моей памяти скончалось достаточно маминых родственников, чтобы я успел как следует усвоить схему действий в подобных случаях. Вся родня, едва услышав про гибель Майкла Аджайи, устремится в дом его родителей – и помоги Марте Господь, если здесь не будет стерильной чистоты, когда они явятся.
– Он был старшим сыном? – спросил я.
– Единственным, – с горечью ответила Марта. – У меня есть еще две сестры, они с нами больше не живут.
Я понимающе кивнул. Любимчик родителей, которому достаются все лавры, в то время как сестры работают в поте лица.
– Давно он начал играть джаз?
– Микки-то? Да он всю жизнь его играл.
– И что, хорошо играл?
– Просто потрясающе.
Я спросил, не были ли родители против его решения стать музыкантом, но Марта сказала, что он это от них скрывал.
– Он числился на юридическом факультете Колледжа Королевы Марии, – пояснила она. – Думал, четырех лет как раз хватит, чтобы стать известным.
А когда слава придет, родителям уже не о чем будет беспокоиться – разумеется, если она придет вместе с богатством. Марта, похоже, разделяла уверенность брата. Я спросил о его личной жизни – там вроде тоже не было проблем. По крайней мере, таких, которых можно было ожидать.
– Белая девушка? – спросил я.
– Ага, – сказала Марта. – Но Шери действительно очень хорошая и к тому же такая, знаете, гламурная, так что родители довольно спокойно ее восприняли.
Марта толком больше ничего не знала о подружке брата, но пообещала расспросить родителей, когда те вернутся. Она не представляла, кто мог враждовать с Микки, и ничего подозрительного в его поведении тоже не замечала.
– Он просто вышел на улицу, – сказала она, – а обратно его привезли мертвым.
КОГДА я ехал из Чима, позвонила мисс Гхош из Союза музыкантов. Она жаждала рассказать мне о новой волне англо-индийского джаза, захлестнувшей Мумбаи. Я не стал перебивать ее – пусть говорит, это все же лучше, чем радио.
– Да, так вот, – спохватилась вдруг она, – был у нас похожий случай. Один член Союза, Генри Беллраш, внезапно скончался сразу после своего концерта. Я почему помню: несколько раз его видела, он выглядел таким крепким и здоровым. Даже бегал в Лондонском марафоне, и все такое прочее…
Она продиктовала его адрес. Уимблдон был как раз по пути, и я решил немедленно туда отправиться. К тому же не было никаких сомнений, что дамоклов меч, повисший над моей головой после угона «Скорой», рано или поздно таки упадет. И приближать этот момент отнюдь не хотелось.
– НЕ УВЕРЕНА, – сказала миссис Беллраш, предложив мне чашечку чая, – что понимаю, зачем вы здесь.
Я взял чашечку вместе с блюдцем (фарфор, наверняка специальный гостевой сервиз) и пристроил на коленях. Поставить ее обратно на кристально чистый стол красного дерева я не осмелился, а уж о том, чтобы крайне неустойчиво приткнуть ее на подлокотнике дивана, не могло быть и речи.
– Иногда случаи внезапной смерти попадают в наше поле зрения, и мы проводим проверку, – пояснил я.
– Чего ради? – спросила миссис Беллраш, изящно усаживаясь в кресло напротив меня. Аните Беллраш, вдове Генри «Трубача» Беллраша, было пятьдесят с небольшим. Одета она была в лиловые широкие брюки и тщательно отглаженную белую шелковую блузку. Волосы у нее были светлые, песочного оттенка, а голубые глаза неприветливо щурились. Она жила в кирпичном коттедже с эркерными окнами, примерно тридцатых годов постройки. Такие коттеджи можно увидеть повсюду на окраинах британских городов. Этот находился в Уимблдоне, и в нем было много добротной дубовой мебели. На столах красовались кружевные салфетки, стулья покрывали цветные чехлы. Завершали картину дрезденские фарфоровые статуэтки в большом количестве. Выглядело по-мещански, но иначе, чем бывает в домах одиноких кошатниц. Возможно, дело было в холодном взгляде серо-голубых глаз миссис Беллраш, но я отчего-то явственно ощущал, что здесь царит мещанство агрессивное, нет, даже воинственное. То самое, которому достало силы и воли завоевать Империю и при этом сохранить способность одеться к ужину со вкусом. Если бы тут осмелился появиться хоть один сборно-разборный выскочка из магазина «Икеа», то наверняка вспыхнул бы сам собою и бесславно сгинул.