– А ведь он боится, – заметила Стефанопулис. – Ни адвоката не потребовал, ни позвонить никуда не захотел. Как будто хочет, чтобы его закрыли.
– Да, но почему не просит о защите?
– А такие, как он, никогда не просят, – махнула рукой Стефанопулис. – И вообще предпочитают разговаривать с копами, только если хотят их подкупить. Но он действительно чего-то боится, и нам надо выяснить, чего именно. Так что сейчас вставим ножик меж створками, повернем – и наша улитка откроется.
– Ммм… может, все-таки устрица? – переспросил я.
– Делайте, что я скажу, – буркнула Стефанопулис.
– А если речь зайдет о… моей сфере ответственности?
Стефанопулис хмыкнула.
– Что ж, если нас занесет на этот «уголок в чужих полях»[139], вы зададите необходимые вопросы, – сказала она. – Но действуйте осторожно и разумно – я не люблю пинать кого-то ногой под столом, это непрофессионально.
Допив свой мерзкий кофе, мы по-быстрому обсудили, что из бумаг возьмем с собой. Следователи, готовясь к допросу, частенько подкладывают в свои папки стопку-другую фальшивых документов. Подозреваемый, увидев этот фолиант, должен понять: мы тут в полиции уже все про него знаем и в его интересах не тратить время попусту, а быстренько рассказать, что известно ему. Но Стефанопулис подозревала, что такой стреляный воробей, как Смит, на это не купится. И потом, мы хотели убедить его, что сведения, которые он может сообщить, не очень-то и важны.
– Ему от нас что-то нужно, – сказала сержант, – и он хочет, чтобы мы вынудили его сказать, что именно. Чем убедительнее мы покажем, что нам на него плевать, тем разговорчивее он будет.
Смит снова был в своем синем пиджаке. Но на этот раз его бледные щеки покрывала щетина, а воротник строгой, идеально подобранной рубашки был расстегнут. Мы демонстративно долго возились с магнитофоном, потом так же обстоятельно представились и зачитали Смиту его права.
– Напоминаю, вы не находитесь под арестом и в любой момент можете по собственному желанию прервать нашу беседу.
– Что, серьезно? – переспросил Смит.
– Вы также имеете право пригласить адвоката или иное лицо, представляющее ваши интересы.
– Да-да, я знаю, – кивнул Смит, – давайте же приступим.
– Так вам не нужен адвокат? – уточнил я.
– Не нужен мне никакой адвокат!
– Вы так торопитесь, – заметила Стефанопулис. – У вас срочные дела? Или, может быть, вас кто-то ждет?
– Чего вы хотите? – занервничал Смит.
– А мы, собственно, хотим понять, каким образом вы замешаны в ряде преступлений, – ответила Стефанопулис.
– Каких преступлений, о чем вы! – вскинулся Смит. – Я тогда был честным бизнесменом, владельцем клуба, вот и все!
– Тогда – это когда? – уточнил я.
– В прежние времена, – сказал Смит, – вы же об этом, верно? Я действительно был честным бизнесменом.
– Видите ли, Смитти, – улыбнулась Стефанопулис, – я служу в полиции не первый день и вообще не верю, что бизнесмены бывают честные. И констебль вот тоже не верит, ибо состоит в Революционной партии рабочих и полагает любую форму частной собственности преступлением против рабочего класса.
Вот это был неожиданный поворот. Пришлось импровизировать.
– Власть – народу! – сумел выдавить я.
Смит таращился на нас как на сумасшедших.
– Ну, так что насчет прежних времен, Смитти, – продолжил я, – и грязных дел, в которых вы были замешаны?
– Ну, я был не ангел, конечно, – сказал Смит, – и готов признать, что в свое время приходилось мне торговать… не самыми полезными веществами. Отчасти поэтому я и уехал за границу. Хотел отвлечься от всего этого.
– А почему вернулись?
– Затосковал по старой доброй Англии.
– Неужели? – поднял я брови. – Вы же говорили, здесь была полная задница.
– Да, но в этой заднице хотя бы говорили по-английски.
– Да у него просто кончились деньги, – вставила Стефанопулис. – Так, Смитти?
– Я вас умоляю, – улыбнулся он, – я мог купить и вас, и остальных старших чинов в этой конторе, и еще бы на квартиру в Мейфэре осталось.