Свернув с Найн Элмс, я проехал по подъездной дороге и остановился возле шлагбаума. И даже выложил установленную плату за въезд, иначе пришлось бы показывать удостоверение. А этого делать не стоило, чтобы никто никого не успел обо мне предупредить. Соответствующий мудрый совет поступил вместе с «кратким отчетом» из отдела обработки данных. За час, который я потратил на дорогу сюда, эти ребята умудрились собрать исчерпывающую информацию о «Нолане и сыновьях». Подъездная дорога ныряла под железнодорожный мост, и я, следуя указателям, въехал на территорию самого рынка. Он строился в шестидесятые, и здания внешне представляли собой увеличенную копию настоящей аркады Ковент-Гардена, только до отвратности практичную, из бетона и шлакоблоков. Теперь основная часть рынка – это два ряда сводчатых арок, в каждой из которых прячется магазин. В передней части каждой такой арки торговцы выставляют свой товар, а сзади есть разгрузочная зона для транспорта. Думаю, в рабочие часы рынок действительно впечатляет, но поскольку он зеленной, то закрывается в семь утра. Когда я доехал, все навесы были уже опущены и разгрузочные площадки толстым слоем покрывал свежий пушистый снег. Но, к счастью, Нолан и сыновья держали свою лавку не в основных рядах, а в небольшой аркаде рядом с железнодорожными путями. Их навес был поднят, а снаружи стоял видавший виды микроавтобус «Форд Транзит». Над входом виднелась надпись: «Нолан и сыновья», и она же украшала бок «Форда», правда, там краска уже потускнела и облупилась.
– Вот жадные ублюдки, – проворчал Зак, – отец двадцать лет как помер, а они все вывеску никак не поменяют!
Я припарковался за три арки от Ноланов, там, где рельсы проходили по мосту. Оттуда можно было наблюдать за лавкой, не опасаясь, что лобовое стекло залепит снегом.
Я спросил Зака, почему он не хотел сюда ехать.
– Я в том году попал в один переплет… и теперь мне сюда нельзя.
– Но ты же со мной, – напомнил я, – а я из полиции. Считай это официальным визитом.
– Ха! – бросил он. – Из полиции! Ну и дальше что? Извини, приятель, но ни фига вы там у себя в полиции не знаете, что происходит на самом деле.
– Серьезно? И что же происходит на самом деле?
– То, во что вы никогда не поверите, – ответил Зак.
– Это кто такой? – спросил я про тощего парня в синей толстовке, который вышел из лавки и побежал, то и дело спотыкаясь, в сторону основных рядов.
В такую погоду в одной толстовке на улицу выходят только те, у кого желание пофорсить возобладало над здравым смыслом. А он еще и худой, кожа да кости, – наверняка совсем задубел.
– А это и есть Кевин, – ответил Зак. – Он малость туповат.
– Так во что я никогда не поверю? – вернулся я к предыдущему вопросу.
– Может, замнем эту тему?
– Ты же сам начал.
– Скажем так, есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, – сообщил Зак и добавил: – Это Шекспир сказал, если что.
– Уж не пришельцев ли ты имеешь в виду?
– Не пори ерунды. Но вот единорога в лесу Эппинг я видел.
– Когда?
– Давно, еще подростком, – сказал Зак задумчиво, словно и правда вспомнив. – А еще я знаю точку на одном чердаке, там самое лучшее пиво и самые клевые пиратские диски с комедиями по эту сторону от Гудзона. И знаю одну девицу, она живет на канале в Маленькой Венеции и выращивает коку под водой.
– Да ну? Может, все-таки водоросли? – переспросил я, а про себя подумал: для простого лондонского проныры этот Зак действительно многовато знает. Однако не собирался давать ему понять, что я это просек. Золотое правило полицейского: ты должен знать больше, чем все подозреваемые, свидетели и старшие офицеры до суперинтенданта включительно.
– Нет, волшебную траву, – сказал Зак. – Как-то я взял пакетик на продажу, но в итоге сам выкурил.
У него как будто вылетело из головы, что он разговаривает с копом. По моим наблюдениям, с белыми парнями такое бывает. И временами сильно облегчает работу.
Кевин Нолан шел обратно к лавке, таща за собой пару мешков с мусором. Он свалил их позади грузовичка, потом снял со стеллажа несколько деревянных ящиков, в которые стал высыпать содержимое мешков, вроде бы какую-то зелень. Делал он это нарочито небрежно и с очень хмурым видом, как ребенок, которого заставили убираться у себя в комнате.