– Да, кроме тех, что на греческом и арабском.
– А сколько времени уйдет на то, чтобы выучить все формы?
– Десять лет, – ответил Найтингейл, – если как следует постараетесь.
– Тогда я, пожалуй, приступлю.
– Тренируйтесь в течение двух часов, затем сделайте перерыв, – велел наставник. – Следующий подход сделаете через шесть часов, не раньше.
– Но я же совсем не устал, – возразил я, – я весь день могу тренироваться.
– Если перестараетесь, могут быть последствия, – предупредил Найтингейл.
Что-то мне не понравилось, как он это сказал.
– Какого рода последствия?
– Инсульты, апоплексические удары, аневризмы…
– А как понять, что перестарался?
– Вы это сразу поймете, как только у вас случится инсульт, апоплексический удар или аневризма.
Я вспомнил сморщенный мозг Брендона Купертауна, похожий на иссохший кочан цветной капусты. И слова доктора Валида: «Так выглядит мозг, на который воздействовала магия».
– Спасибо за инструктаж по технике безопасности, – сказал я.
– Два часа, – напомнил Найтингейл, обернувшись в дверях. – Потом встречаемся в моем кабинете, будет урок латыни.
Я подождал, пока он закроет дверь. Потом раскрыл ладонь и одновременно прошептал: «Люкс!»
На этот раз шар засиял ровно и мягко, а грел не больше, чем солнце в летний день.
«Охренеть можно, – подумал я. – Я умею колдовать!»
Глава 6
Каретный сарай
В дневные часы, если я был дома и при этом не занимался в лаборатории или библиотеке, я должен был открывать парадную дверь, когда в нее звонили. Однако это случалось так редко, что в первый раз я даже не сразу понял, что это за звук.
Открыв дверь, я обнаружил на пороге Беверли Брук в ярко-голубом пуховике с поднятым капюшоном.
– Что ж так долго-то? – проворчала она. – Холод же собачий.
Я жестом пригласил ее войти, но она, переминаясь на месте, сказала, что не может.
– Мама не велела, она сказала, это место враждебно для таких, как мы.
– Враждебно?
– Ну, там защитные магические поля и все такое прочее.
«Вполне может быть, – подумал я. – Тогда понятно, почему у Найтингейла здесь нет никакой охраны».
– Но откуда ты взялась?
– Ну, – начала Беверли, – понимаешь, когда мама-река и папа-река сильно-сильно полюбят друг друга…
– Очень смешно.
– Мама говорит, в университетский госпиталь привезли какую-то странную хрень, и вам надо бы взглянуть.
– Странную хрень?
– Она сказала, это было в новостях.
– У нас нет телевизора, – сказал я.
– Совсем? Что, и «Фривью» нету?
– Вообще никакого.
– Жуть, – сказала Беверли. – Так ты поедешь?
– Подожди, спрошу инспектора.
Найтингейла я нашел в библиотеке. Он делал пометки в каких-то записях – видимо, готовил мне на завтра задание по латыни. Я передал то, что рассказала Беверли, и он велел мне поехать и посмотреть. Я спустился обратно и увидел, что Беверли рискнула-таки переступить порог, правда, старалась держаться к нему как можно ближе. К моему удивлению, рядом с ней стояла Молли, они соприкасались головами, словно шушукаясь. Услышав мои шаги, они с подозрительной скоростью отскочили друг от друга. У меня почему-то начали гореть уши. Молли стремительно скользнула мимо меня и скрылась где-то в недрах особняка.
– Мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли, пока я надевал пальто.
– А ты что, тоже едешь?
– Придется, – сказала Беверли. – Мама велела оказывать содействие.
– В чем именно?
– Женщина, которая просит о помощи, поклоняется богам реки, без меня она не будет с тобой говорить.
– Ладно, – сказал я, – тогда пошли.
– Так мы поедем на «Ягуаре»?
– Не мели чепухи, – сказал я. – До университетского госпиталя пешком всего ничего.
– Ууу, – протянула Беверли. – А я так хотела на нем прокатиться.
В итоге мы поехали на «Ягуаре» и встряли в пробку на Юстон-роуд, а потом еще двадцать минут искали, где припарковаться. За это время, как я прикинул, можно было дойти пешком туда и обратно.
Университетский госпиталь занимает два корпуса между Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит. Основанный в девятнадцатом веке, он знаменит тем, что стал клинической больницей при Университетском колледже Лондона, а также тем, что здесь на свет появился некий П. Грант, ученик мага. Со дня, когда произошло сие знаменательное событие, то есть с середины восьмидесятых, госпиталь сильно изменился. Один из корпусов снесли и выстроили вместо него сверкающую бело-голубую высотку. Как будто бразильский небоскреб воткнули посреди викторианского Лондона.