— Есть вещи, которые выходят за рамки параметров обычной полицейской работы, — сказал я. Я заметил, что существует два типа полицейских: те, кто не хочет знать, и те, кто хочет. К сожалению, иметь дело с вещами, о которых ты не хочешь знать, — это практически определение полицейской работы.
— То есть «да», — сказал Доминик.
— Есть странное дерьмо, — сказал я. — И мы разбираемся со странным дерьмом, но обычно оказывается, что есть совершенно рациональное объяснение. — Которое часто заключается в том, что это сделал волшебник.
— А как насчёт инопланетян? — спросил Доминик.
Слава богу за инопланетян, подумал я, мутят воду с 1947 года. Я как-то спросил Найтингейла то же самое, и он ответил: «Пока нет». Так что, если они вдруг объявятся, это будет входить в нашу компетенцию. Но я надеялся, что они не объявятся в ближайшее время. У нас и так работы полно.
— Не то чтобы я знал, — сказал я.
— То есть вы их не исключаете? — спросил он.
Оба мы опустили окна до предела, чтобы поймать хоть какой-то ветерок.
— А вы верите в инопланетян? — спросил я.
— Почему нет? — сказал он. — А вы?
— Вселенная большая, — сказал я. — Не может же она быть совсем пустой, правда?
— То есть вы верите в инопланетян, — сказал он.
— Да, — сказал я. — Но не в то, что они нас посещают.
— Почему нет?
— С какой стати им тащиться так далеко? — спросил я.
Мы проехали через вытянутую деревню, которую Доминик опознал как Ластон. Дальше дорога сузилась, и густые зелёные изгороди закрыли вид с обеих сторон.
— Думаете, их кто-то похитил? — спросил я, прежде чем Доминик успел задать ещё более неудобные вопросы.
— Из двух разных домов? — сказал он. — Маловероятно. Может, выманили.
— Интернет-груминг?[224]
— На их компьютерах ничего. По крайней мере, мне не сообщали.
— Кто-то знакомый? Или местный?
— Будем надеяться, что местный, — сказал Доминик.
Потому что если местный — значит, есть связь. А если есть связь, то рано или поздно следствие её раскопает. В деле о Соэме полиция взяла на заметку Иана Хантли, главного подозреваемого, с того момента, как он открыл рот и признался, что видел жертв последним. Без связи остаётся только надеяться, что их заметит общественность или они вернутся сами. Или их найдут в ходе расширяющейся поисковой программы — но об этом не хотелось думать.
Доминик спросил, где я остановлюсь. Я спросил, что есть в наличии.
— Сегодня? — переспросил он. — Хрен там. Всё забито журналистами.
— Дерьмо, — сказал я. — Знаешь какое-нибудь место?
— Можешь пожить в моём коровнике у мамы, — сказал он.
— В её коровнике?
— Не волнуйся. Коров там нет.
Я бы попросил пояснений, но свернул за угол и резко затормозил, чтобы не врезаться в белый фургон спутникового телевидения, который пытался припарковаться между «Рендж Ровером» и подозрительного вида малиновым «Поло». Я протиснулся мимо к Y-образному перекрёстку, составлявшему сердце деревни, но машин с медиа было так много, что домов было почти не видно.
— Запирайте своих овец, — пробормотал Доминик. — Цирк приехал.
Он направил меня налево, вверх по переулку.
— Церковь вон там, — сказал Доминик. — Слева от нас — пасторский дом, паб — внизу, откуда мы приехали.
Насколько я мог видеть, в деревне не было мусора, но царил беспорядок: высокая жёлтая трава скрывала заборы, кусты выпирали на дорогу, зелёные насыпи заросли белыми цветами. У церкви деревья нависали над дорогой, воздух под ними был горячим, неподвижным и пах перегретой машиной. Мы протиснулись между ещё одним фургоном спутниковой связи и выцветшим синим «Форд Транзит» с логотипом проката автомобилей. Я спросил, где именно находится пресса.
— Судя по прошлому опыту, — сказал Доминик, — старшие репортёры — в пабе, фотографы — возле домов, а младшие репортёры бегают и пытаются заставить местных говорить с ними.
— Есть где припарковаться?
— Заедем к моей маме, а оттуда пойдём пешком, — сказал он.
Мама Доминика жила в последнем из ряда красных кирпичных муниципальных домов — правда, ни один из них уже не принадлежал муниципалитету, — на северной окраине деревни. Её дом был единственным бунгало, стоящим чуть поодаль от переулка, с гравийной подъездной дорожкой и передним газоном, который давно не знал косилки. Я последовал указаниям Доминика и припарковался на месте у кухонной двери. Он велел мне забрать вещи.
— Забросим их в коровник и двинем в зал, — сказал он.
Коровник был прочным одноэтажным прямоугольником из песчаного кирпича с плоской крышей. Он стоял в дальнем конце большого и неухоженного заднего сада, заканчивавшегося забором из колючей проволоки, за которым простирался странно бугристый выгон, огороженный старой каменной стеной. Он больше походил на гаражную пристройку, чем на коровник, но когда мы обошли его сзади, я увидел широкое патио-окно с видом на поле. Доминик раздвинул дверь, открыв обставленную комнату с кроватью, письменным столом, плоским телевизором и отгороженным углом, где, вероятно, находились душ и туалет.