– Официально он мой мастер, – поправил я. – Я принес цеховую клятву как его ученик.
Во рту пересохло так, что язык стал неповоротливым и шершавым, словно я целую ночь проспал с открытым ртом.
– Ну что тут скажешь, – пожала плечами Тайберн. – Я понимаю, что перемены не в характере англичан, но неужели же вам не хочется, чтобы все это было как-то лучше организовано? Серьезнее, что ли? Так ли уж смертельно создание, например, официальной ветви власти, курирующей сверхъестественное?
– То есть Министерства магии? – переспросил я.
– Очень смешно.
«Почему, – думал я, – она не предлагает мне выпить чаю? Я принес ей цветы и мог рассчитывать на ответную любезность в виде чашки чая или кружки пива. Да хоть стакана воды». Я откашлялся, но из горла вырвался какой-то хрип. Мой взгляд упал на фонтан, на струи, падающие в каменный бассейн.
– Вам нравится? – спросила Тайберн. – Семнадцатый век, довольно грубое подражание итальянскому стилю. Кроме самой статуи – была найдена в земле, во время постройки станции «Свисс-Коттедж».
Она провела ладонью по щеке нимфы.
– Мрамор бельгийский, хотя археологи уверяют меня, что он был добыт где-то здесь, неподалеку.
Я не мог понять, почему мне не хочется выпить воды. Я частенько пил воду, когда не было пива, кофе или диетической колы. Пил ее из бутылок, а то и из-под крана. В детстве я вообще пил воду только из-под крана. Набегавшись во дворе, влетал домой разгоряченный, взмокший, открывал кран и подставлял рот под струю, не потрудившись даже взять стакан. Мама обычно ругалась, застав меня за этим делом, а папа просто просил быть осторожнее.
– А вдруг оттуда рыбка выскочит? – говорил он. – Проглотишь и не заметишь!
Папа частенько высказывался в таком духе, и только к семнадцати годам я понял, что он в такие моменты просто бывал обдолбан в хлам.
– Прекратите, – просипел я.
Она очаровательно улыбнулась.
– Что именно прекратить?
Я не имею ничего против алкогольного опьянения. Но на вечеринках рано или поздно наступает момент, когда я словно со стороны гляжу, как пошатываюсь и натыкаюсь на все подряд. И думаю: ну сколько можно, надоело, можно мне уже обратно трезвую голову? Вот теперь меня точно так же стало раздражать внезапное стремление купить букет роз, явиться с ним в Хэмпстед и пить из незнакомых фонтанов. Я сделал шаг назад – вернее, попытался, потому что мне едва удалось шевельнуть ногой.
Улыбка пропала с лица Тайберн.
– Не хотите водички? – спросила она.
Она зашла слишком далеко и понимала это. И понимала, что я понимаю. Чем бы она меня ни опутала, оно действовало слишком исподволь и не могло заставить выполнить такой прямой приказ. И потом, я помнил про рыбку.
– Отличная мысль, – сказал я. – Там через дорогу есть паб. Пойдемте посидим.
– Хитер, стервец, – прошипела Тайберн, вряд ли имея в виду меня. Подалась вперед, глянула мне в глаза. – Вы хотите пить, я знаю. Так пейте!
Я чувствовал, как меня начинает клонить вниз и вперед, к воде. Это было непроизвольно, как судорога или икота, с той только разницей, что сейчас все мое тело действовало, подчиняясь чужой воле. И это вселяло ужас. Я вдруг осознал, что ни Матушка, ни Старик Темза даже не пытались управлять мной. И что, захоти они, я бы встал с ног на голову и принялся ходить на ушах. Имеет ли их сила некий предел? Или Матушка и Старик Темза по какой-то другой причине до сих пор не явились на Даунинг-стрит диктовать свои условия? Потому что случись так, люди бы заметили. По крайней мере, то, что река стала бы значительно чище.
«Должно быть, дело в Найтингейле», – подумал я. Он оплот противостояния человеческого разума сверхъестественным силам. Единственное, что отличает его от любого другого человека, – его магия. Значит, эта магия обеспечивает ему защиту. Голова работала с трудом, но думать вообще тяжело в тот момент, когда живое воплощение печально известной реки Лондона пытается тебя мысленно подчинить.