Чтобы выиграть хоть немного времени, я резко дернулся назад. Помогло слабо, однако меня хотя бы шатнуло не к фонтану, а от него. Найтингейл не успел научить меня блокировать чужую магию, и я решил попробовать Импелло.
Вызвать в сознании форму оказалось много легче, чем я ожидал. Только потом сообразил: воздействие Тайберн затронуло только ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты, вот я и поддался панике. В целом же он функционировал как надо.
– Импелло, – произнес я, пытаясь оторвать статую от постамента и поднять ее в воздух.
Раздался грохот трескающегося мрамора. Широко раскрыв глаза, Тайберн резко обернулась. Как только она отвела взгляд, мне сразу стало легче и наконец удалось шагнуть назад. Я мысленно отпустил форму, и в тот же миг голова статуи разлетелась на мелкие осколки. Один ударил меня в плечо, другой острым краем оцарапал щеку, а третий, размером с небольшую собаку, приземлился у самых моих ног.
Купальня для птиц тоже треснула, и вода из нее теперь растекалась по всему патио, словно лужа крови.
Тайберн снова повернулась ко мне. На лбу у нее была царапина, а в сарафане чуть выше бедра зияла прореха – порвало осколком.
Она хранила ледяное молчание, и это был очень, очень скверный знак. Я уже видел такую реакцию: один раз – у своей мамы, другой – у женщины, брата которой только что сбил пьяный водитель. Стараниями прессы люди привыкли думать, что чернокожие женщины все как одна склочные, что они все время скандалят, орут и возмущаются. И либо ведут себя как хабалки, либо хранят достоинство, хоть и живут бедно, стойко переносят трудности и только сетуют: «Почему ж мы концы с концами не сводим?» Но если чернокожая женщина зловеще молчит, вот как Тайберн сейчас, если ее губы сжаты в жесткую линию, а лицо бесстрастно, словно маска, – знайте, вы приобрели смертельного врага. Короче говоря, «вас арестовали, отправляйтесь в тюрьму» [38].
Не болтайтесь рядом с ней, не пытайтесь заговорить – поверьте, это плохо кончится. Вот и я поспешно двинулся прочь. Взгляд черных глаз Тайберн сверлил мне спину. Как только я оказался в относительной безопасности на дорожке в сад, то бросился оттуда со всех ног. Не бежал, конечно, вниз с холма до «Свисс-Коттедж», но шел энергично. Внизу был телефон-автомат, в котором я остро нуждался, ибо во время акта вандализма мой телефон был при мне вместе с батарейкой. Я связался с диспетчером, назвал свой код, и звонок перевели на мобильный Лесли. Она спросила, где меня носит, потому что без меня все идет наперекосяк.
– Слепого мы и без тебя спасли, – сказала она. Подробности раскрывать отказалась: мол, «твой шеф сказал, ты должен был быть здесь вчера». Я спросил, где это «здесь». Как выяснилось, в Вестминстерском морге. Это меня взбесило. Да, слепого спасли, но какой-то бедолага все равно распрощался с лицом и жизнью. Я сказал Лесли, что скоро буду.
Поймал машину и доехал до метро «Свисс-Коттедж». Спустился, перешел на Юбилейную линию и сел на поезд в сторону центра. У леди Тай, скорее всего, не было ни намерения следить за мной в метро, ни людей, способных за это взяться. И было даже в какой-то мере хорошо, что мой телефон взорвался: теперь его нельзя было стащить. Как и любой прибор слежения, который она могла успеть на меня прицепить. Не подумайте, я вовсе не параноик. Просто такие штуки свободно продаются через интернет.
Когда я сел в поезд, час пик достиг своего апогея. Наполненность вагона колебалась где-то между «пожертвуем личным пространством» и «набьемся, как селедки в бочке». Заметив, что пассажиры начинают на меня коситься, я отошел в конец вагона и прижался спиной к межвагонной двери. Еще бы, видок у меня был странный и непонятный: с одной стороны, строгий костюм и спокойное лицо, а с другой – явные следы драки на отнюдь не белой коже. Неправда, что лондонцы в метро не обращают друг на друга внимания. На самом деле мы очень остро воспринимаем друг друга и постоянно прокручиваем в головах возможные сценарии развития событий и собственной реакции. Симпатичный парнишка, но все-таки цветной, а вдруг начнет клянчить деньги? Давать или не давать? А если он скажет что-нибудь забавное, отвечать или нет? И если да, то как – смущенно улыбнуться или расхохотаться в голос? А может, его ранили в драке и ему нужна помощь? Если я помогу, не грозит ли мне это чем-нибудь? А вдруг обернется интересным приключением или головокружительным межрасовым романом? Не опоздаю ли я на ужин? А если он сейчас распахнет пиджак и заорет «Аллах Акбар!», успею ли я добежать до того конца вагона?
На протяжении долгих лет наше общество вырабатывало манеру поведения, которая позволяет без особых усилий сохранить мир и покой в отдельно взятом вагоне метро и, соответственно, добраться в целости и сохранности домой. Люди за шестьдесят называют это «правилами хорошего тона». Они нужны для того, чтобы мы не поубивали друг друга. Это как с вестигиями – их не ощущаешь постоянно, однако бессознательно ведешь себя таким образом, чтобы подстроиться под магию, которая копится вокруг. Как я понял, именно это питает призраков: они «функционируют» за счет вестигиев – так же как светодиодные фонарики работают на долгоиграющих батарейках. И уменьшают расход энергии, когда «заряд» кончается. Я вспомнил дом в Пэрли, где мы расправились с вампирами, – там не ощущалось ничего. Найтингейл говорил, вампиры были обычными людьми до того, как подверглись «воздействию». Какому именно и как, никто не знает. После этого они принялись высасывать магию из любых потенциальных источников в пределах досягаемости, включая вестигии.