Открываешь глаза – 03:40. Наверное, уснуть минут через двадцать получится. Здесь спокойнее засыпается. Раньше, чем засыпалось в Москве.
А в четыре часа дня в детстве можно было тусовать с друзьями во дворе, видеть солнце неописуемого розового цвета, особенного, какого во взрослой жизни уж не увидишь, потому что взрослые – занятые, они в четыре часа дня более важными делами занимаются у себя в офисах. Розовое солнце, твоё солнце, только для тебя, а не для взрослых этих.
***
Они сидели на кровати и ели кукурузные чипсы из большого пакета. Корней положил Анины ноги себе на колени и мял её ступни. На подушечках пальцев Ани Корней нащупывал мозольки, и почему-то это его радовало.
– Мне повезло, что я попал в ваш хостел, – сказал Корней. – Я поверить не могу в то, что вообще такое бывает.
– Какое? – отозвалась Аня.
– Когда вот так вот просто: люди увиделись, и бац – просто так, без каких-либо задних мыслей, – и чтоб взаимно. Как в фильмах прямо. Но это я не про нас, ты не подумай, что я думаю, что ты влюбилась или я что-то такое, в общем, не думай, пожалуйста, прямо буквально, я не хочу, чтобы ответственность…
– Всё бывает, – прервала его Аня. – Любовь настоящая есть, как и есть всё самое ужасное в жизни. Понять и представить даже убийство, например, я не могу, но это же ведь не значит убийств и убийц нет. Ещё как есть они. Но если есть такое ужасное, то обязательно и есть такое прекрасное, как любовь. По закону всемирной справедливости, компенсации энергии или по какому-нибудь другому природному или Божьему закону.
– Я верю в любовь. Правда, жаль, что тогда и с убийствами придётся соглашаться. Но если такова цена, то…
За окном мерно сыпал снег. Из приоткрытого окна доносилась раскатистая матерная ругань: кажется, кто-то в кого-то въехал во дворе. Корней и Аня видели только снег, безразличный, медленный, он крупными хлопьями стягивался к земле. Корней, глубоко вдохнув, начал:
– Постоянно спотыкаюсь о прошлое. Мне надо тебе о нём рассказать.
Ну, что? Вот оно. Рассказывай. Рассказывай всё, как на духу. Не молчи, не тяни, не увёртывай, не приукрашивай да расскажи ей всё, как есть, и по порядку, соблюдая хронологию, не забывая важные детали. Да не будет тебе совестно и неудобно, всё нормально! История твоего прошлого всего лишь показывает тебя в свете, ну, скажем, не героического сияния, зато, как есть, – серовато-«реалистического».
***
На следующее утро после ночи у Вени девочка проснулась на кухне, накрытая пледом. Корней сидя спал рядом с ней, в одежде, его голова запрокинулась, он посапывал. Девочка тихо поднялась, и тут же ей, конечно, ударило по голове похмелье, и девочка, пошатываясь, прикрывая нагое тело пледом, пошла искать свою одежду. Сначала решила проверить в ванной и не прогадала. Разбросанные по полу, лежали её чулки, заколка с Микки Маусом, лиф, в самой ванной валялась майка, со стиралки свисала тугая юбка, из которой выглядывали синие трусики. В ванной над рукомойником висело большое зеркало, и девочка, наскоро одеваясь, отвернулась от него, чтобы не смотреть на себя, не видеть своего лица. Тихо-тихо она вышла из ванны и направилась к коридору, там надела куртку, ботинки и выбежала из квартиры. Подальше. Потому что про вчерашнее хотелось поскорее забыть и не видеть больше никогда людей, с которыми это «вчера» состоялось.
Д-з-з. Д-з-з.
Корней проснулся от звука вибрировавшего телефона. Как будто кто-то прямо над головой включил маленькую пластмассовую дрель и сверлит, сверлит… Машинально, совершенно не задумываясь, Корней взял трубку и услышал ор:
– Почему трубку не берёшь, дрянь, где ты!
Корней отнёс трубку от лица, посмотрел на экран. «Папа». Какой ещё папа? Чёрт, зачем ты чужие трубки берёшь вообще, Корней? Вот так всегда. Теперь у тебя будут проблемы.
– Извините, вы, наверное, ошиблись, – ответил Корней, и, не поднося телефон к уху, бросил трубку.
Корней оглянулся. Девочки не было на кухне. Он встал, зашёл в ванную, потом в комнату с зеркальным потолком и шкафом, там в тихом одиночестве спал Веня. Корней сел рядом с другом, толкнул его в плечо и спросил:
– Веня, где девочка?
В ответ на вопрос друг промычал невнятно. Корней вернулся на кухню. Там настойчиво вибрировал телефон. «Папа». Телефон, повёртывался, ныл, на полминуты затухал и потом снова заводился. «Папа». Корней снял трубку.
– Где Полина? – донеслось шершавым басом из трубки.
– Её здесь нет, – каким-то не своим, излишне строгим голосом ответил Корней, – она, наверное, забыла телефон здесь.
– Здесь – это где?
– В квартире. В квартире моего друга.
– Где сейчас Полина?
– Я не знаю. Я проснулся, а её нет.