Берет непонятным образом держался у обрезка едва ли не на затылке.
– Не надо, Рик! – выскочила следом Светлана. Просияла карими глазами в сторону Кирилла. – Это мое дело.
Лицо у нее было розовым и смущенным. Берет на голове вовсе отсутствовал. Видно, торопилась выскочить на зов…
– Это не только твое дело! – прошипел Рик.
Кирилл подумал, что примерно таким же тоном разговаривает время от времени с Ксанкой ревнующий Спиря. Когда она ему позволяет, конечно…
– Отойдем-ка в сторонку, паренек! – продолжал Рик. – Разговор есть! Один на один!
Кирилл с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Разговор есть!.. Один на один!.. Тоже мне курсант Галактического Корпуса, еще даже язык трепать по-нашему не научился.
Они двинулись в сторону санблока, над которым висела триконка «Надлежащая чистота для курсанта – готовность к бою!»
Интересно, кто автор? Вполне можно было обойтись и без слова «надлежащая»…
Триконка повернулась на сто восемьдесят градусов – с другой стороны было «Монстры любят грязь!»
Вот это уже много лучше. Коротко и точно!
Светлана бежала рядом, пытаясь схватить Рика за локоть:
– Ну, подожди! Нельзя же так!
– Почему нельзя? – удивился тот. – Я не впервые вижу здесь этого парня, и всякий раз ему нужна ты. – Он повернулся к Кириллу. – Слушай сюда, приятель! Это моя девушка, понял? Или как вы тут выражаетесь? Это моя метелка, и не тебе ее стыковать. Ясно?
– Ты его метелка? – спросил Кирилл Светлану.
– Я – ничья метелка, – сказала та, скривившись. – Я это я, сама по себе. Рик, ты ведешь себя неумно.
– Что ты говоришь? – удивился Рик. – По-моему, вчера я слышал от тебя совсем другие слова!
Вчера он слышал от нее другие слова…
Заходящее солнце из красного сделалось черным.
– Заруби себе на носу, приятель! – Рик продемонстрировал Кириллу огромный кулачище. – Еще раз увижу тебя в расположении нашего взвода… да нет, в расположении нашей роты, ты пожалеешь. Вопросы имеются?
Все вокруг стало угольно-черным. Закатилось за горизонт солнце, во мраке скрылась казарма с колдующей у интеркома Фирузой, исчез санкорпус с лозунгом двойного действия, пропала куда-то Светлана и ее настоятельные просьбы успокоиться. Осталось видимым только ненавистное лицо Рика.
– Так я не понял, ты понял? Рога обломаю.
– Я понял, – пробормотал, прищуриваясь, Кирилл. – Я все прекрасно понял, обрезок! А вот ты, похоже, не понял!
Ненависть, как нагонная волна, идущая из Маркизовой Лужи в застигнутый наводнением древний Питер, хлынула в сердце, разодрала его на пульсирующие части. Бесконечная сила влилась в стопы и кисти, стопы мгновенно превратились в пружины, а кисти – в молоты. Тело, обученное на многочисленных тренировках, бывшее единым целым физически, стало единым целым динамически, кулак вонзился в подбородок ненавистного врага и…
Что было дальше, он не помнил.
Когда пришел в себя, на нем висели четверо зеленых. Сердце колотилось как бешеное, в глазах расплывались огненные круги.
Рик лежал на траве, лицо у него было странным, неподвижным и каким-то скошенным вбок.
Кругом кричали:
– Он ему челюсть сломал…
– Крыша съехала у мужика!
– Хорошо, я сообразила, что они сейчас начнут драться.
– Все равно капрал тебе наряд врежет, потому что не пресекла.
– А как бы я пресекла? По мячикам им дала? Каждый из них меня одной рукой за воротник поднимет.
Обрезки, крутившие руки Кириллу, были крепкие ребята. Пусть и не сразу, пусть и с оборванными воротниками и рукавами, но они повалили драчуна на траву, уложив рядом с пострадавшим соперником. Из-за их спин возник прапор зеленых, пристроил Кириллу на шею оковы, и тело наглухо замкнуло в сплошной силовой кокон.
Дальнейшее происходило без участия Кирилла.
Зеленые отряхивали штаны и мундиры, их прапор докладывал начальству – рядом с ним горел видеопласт, на котором красовалась какая-то шишка, задавала короткие вопросы. Судя по голосу, это был начальник штаба подпол Красоткин.
– Вот что, прапорщик… На губу его! Немедленно! И оставить скрюченным до утра!
– Слушаюсь, господин полковник!
Рядом опустился госпитальный джампер. Валяющегося без сознания Рика уложили на носилки и погрузили в машину. Джампер прыгнул в небо. В поле зрения – силовой кокон не позволял даже голову повернуть – появилась Светлана. Взгляд ее прекрасных глаз был грустным, и Кирилл непременно улыбнулся бы метелке. Если бы не проклятый кокон!
Потом Светлана исчезла, а ее место заняла гравитележка.
– Ахмедалиева! – послышался голос прапора.
– Я! – пискнула Фирюза.
– Доставите задержанного в лагерный карцер и сдадите дежурному.
– Так точно!
Зеленые погрузили скрюченного Кирилла на тележку. Она всплыла над травой и медленно полетела прочь от санкорпуса. Рядом слышались шаги – наверное, сопровождающей тележку Фирузы.
– Меня, скорее всего, накажут, – послышался писклявый голос. – Но я на тебя не злюсь. Как ты ему врезал! – В голосе послышалось нескрываемое восхищение. – Хотела бы я, чтобы у меня был такой парень!
«Не с твоими ананасами, детка!» – подумал Кирилл.
– Некоторые слишком много хотят, – продолжала Фирюза. – Сплошной крутняк из себя строят. Кулаки большие, а толку – как от воробья говнища.
Потом откуда-то донесся раздраженный мужской бас, и Кирилл понял, что его доставили на губу.
36
То, что губа – не сахар, стало ясно очень скоро. Сначала затекла поясница, потом руки и ноги, а потом и все тело стало чужим, но чужим очень странно, потому что боль-то этого чужого тела ощущаешь ты, а не кто-то другой. Впрочем, это была даже не боль, а скорее, чесотка, ощущение, от которого не теряют сознания и не впадают в шок.
Тем не менее Кирилл пытался отвлечься, заставляя себя думать о Светлане, но вскоре мысли эти отошли на второй план, а главным стало одно – шевельнуть бы сейчас хоть мизинчиком… Дышать, правда, силовые оковы не запрещали, но и полной грудью вздохнуть не разрешали, и только размеренное колебание мышц торса позволяло верить в то, что ты еще не умер. Ну и колотящееся в висках сердце…
В помещении было совершенно темно, и в какой-то момент у Кирилла появилось ощущение, будто он висит в черной пустоте космического пространства, потерянный в полете крейсером Галактического Корпуса. Пусть это, в принципе, и невозможно…
Потом рядом вспыхнула сверхновая, и Кирилл очнулся от грез, потому что следовало ожидать удара энергетических полей сброшенной звездной оболочки… И сообразил, что в его камере просто зажгли свет. Сзади (арестант лежал носом в стену) послышались шаги, донесся добродушный голос:
– Ну что, драчун, умаялся?
«Умаялся» было не то слово, которым следовало бы окрестить нынешнее состояние Кирилла, но поскольку говорить он все равно не мог, то слова не имели значения.
– Сейчас я тебе послабление дам, – продолжал добродушный голос. – Сможешь хотя бы с боку на бок поворачиваться.
И правда, через несколько мгновений заведенная за спину правая рука упала на нары (или на что там его положили?). Потом Кирилл смог пошевелить левой рукой, ногами и, наконец, головой. Все тело закололо, словно миллионами иголочек, и прошла не одна минута, прежде чем колотье начало утихать и Кирилл смог повернуться на другой бок.
Лежал он не на нарах, а на койке, похожей на те, на которых курсанты спали в казармах. Тут, правда, койка была не застелена. Перед ним стоял офицер с прапорскими погонами. Прапор был совершенно незнакомым, Кирилл ни разу его не видел. Наверное, недавно назначили.
«Может, вместо Дога», – подумал Кирилл.
Он хотел встать на ноги, но не тут-то было – полной свободы арестанту предоставлять не собирались.
– Не спеши, драчун! – сказал прапор ворчливым тоном. – Жди, пока начальство решит тебя освободить. А это произойдет не раньше утра. Так что лежи себе, отдыхай.
Зазудел кончик носа, и Кирилл сделал попытку почесать его. Попытка удалась – силовые оковы позволяли поднять руку к голове. Но когда Кирилл решил до тронуться до предмета, который висел на его шее, пальцы уткнулись в силовой барьер.