— В детстве мы все равны, но когда вырастаем…
Лана влезла в разговор: — Вы два закомплексованных мальчика. Один чувствует себя некомфортно в тени другого. А другой даже не понимает, что отбрасывает тень, она у него зародилась в пару с золотой соской во рту. Вы перестали общаться в подростковом возрасте?
— Да, — ответили в два голоса.
— Всё с вами понятно.
Донкор и Айрус переглянулись. Понятно было только Иоланте, но не им.
— Как дела у Агаты?
— Нормально. — Мужчина опустил момент про приступ девушки. Лана — хороший друг, сама сидит чёрт-те где, а продолжает волноваться за подругу. — У тебя голова болела в эти дни?
— Она у меня болит не переставая несколько месяцев, а что?
— Ничего, просто интересуюсь…
— Так и поверила, — фыркнула Лана.
— Агата в последнее время сама не своя… Она стала менее энергичной, перестала интересоваться всяким. У неё такое бывает?
— А ты сказал, что с ней всё «нормально».
Айрус виновато прижал уши. — Может ли нахождение на этой станции так негативно влиять на неё?
— Конечно, на нас всех негативно влияет нахождение здесь. Со мной рядом хотя бы Донкор, а у неё?
Айруса задели эти слова. — У неё есть Рей, Джек и Джил, они теперь живут у нас.
Лана поморщилась. — Ты их забрал? А раньше так сделать не мог? Когда я ещё была на мнимой свободе?
— Их бы отправили в зоопарк.
— Лучше бы сразу на скотобойню. — Девушка всё ещё была уверена, что среди них есть крыса, доносчик.
— Если бы я знал, что так получится… Изначально вы даже языка не знали, мы относились к вам как к животине. Мне было тяжело ухаживать за одной Агатой, не задумывался взять на попечительство ещё одного.
— Уже и забыла, что живой человек для тебя всего лишь зверёк.
— Ты неправильно поняла. — Айрус устал, он хотел уйти отсюда.
— Ты одинокий, Айрус, и мне тебя жаль. У тебя не было простого желания завести питомца — это глубинная потребность в привязанности, в создании эмоциональной связи. Это может быть неосознанный запрос на желание завести ребёнка, например. Желание дать ту любовь, которой тебе когда-то не хватило. И только лишь поэтому я так спокойно допускаю вашу с Агатой связь. Я верю, я знаю, что ты не причинишь ей боль, которую смог причинить Клод или любой другой гуманоид на этой станции. Как минимум ты делаешь это не специально.
— Я лучше отрежу себе руки, чем причиню ей боль.
— Боль можно причинить и другими путями. Словесно, морально, духовно. Она потеряла много, как и все мы. Ту часть свободы, где происходят маленькие, но значимые вещи. Мы — простые люди, не ценим ту самую чашку кофе поутру, чистое бельё, любимую музыку, праздники, потому что мы привыкли к этому. Как это — Новый год может обходиться без салатов, а Пасха без яиц? Как капитан корабля она отказалась от многого, вознесла между собой и обычной жизнью кирпичную стену, я старалась воровать по кирпичу, делала ей сюрпризы, устраивала вечеринки на корабле. Сейчас мне страшно представить, в каком она состоянии теперь, вечно на привязи, рядом с тобой. Тебя, возможно, всё устраивает, а её? Спроси об этом на досуге.
— Спросить, хочет ли она вернуть старую жизнь?
— Просто задай вопрос, готова ли она променять тебя на чашку кофе. Если скажет «да», то всё будет понятно.
— Я могу купить ей кофейные поля. Мне для неё ничего не жалко.
— Ты меня не понял. Спроси, хочет ли она вернуться на свою планету, сделай хотя бы вид, что можешь осуществить это.
— Но это ложь…
— Мы все тут погрязли во лжи, один только ты нецелованный. Ты и так врёшь на всю станцию и свою планету, что не спишь с инопланетянкой.
Айрус похлопал глазами. В маленьком пухлом теле хранится намного больше мудрости, чем он думал.
— Нам явно не хватает таких врачей, как ты, Лана.
— Эм, не самый лучший момент, но Айрус… Ты не мог бы попросить маму принести мне одежду? Организовать нам небольшую встречу, тут холодно, как в космосе.
— Эх, хорошо… Донкор.
А теперь Чёрный сидит на своей кровати в одних трусах и следит за Реем, вольно гуляющим по его комнате. Он хватает всё своими мелкими ручонками, оценивающе смотрит по сторонам. Похож на ревизора.
— А это что? — Рей заглядывает в картонную коробку у шкафа. У Айруса всё руки не доходят убрать их. — Это же наши вещи! Вот мой жетон, мой рабочий фартук, дохлый фикус Иоланты, бог ты мой. — Он достаёт несколько папок.