— И что теперь? — Кёниг прохрипел глухо. И мгновенно напрягся, когда девка ухватилась за край его капюшона, намереваясь его снять. Хотел уже перехватить её руки. Остановить. Он никогда и никому, кроме сестры, не позволял видеть собственное лицо. После того, как закрылся тогда в детстве, пережив издевательства, не мог себя заставить открыться опять. Ни для кого. Но... Она уже видела его. Там, в её спальне. Когда силой сорвала с него привычную, вросшую в него корнями маску во время их ссоры. И он вспомнил, как она смотрела на него. На его шрамы. С восхищением. Будто он был произведением искусства, а не страшным, изуродованным чудовищем. Никто не смотрел на него так. Даже Эмма. А чертова вампирша смотрела. И Кёниг неожиданно даже для самого себя захотел снова увидеть этот её взгляд. И не стал её останавливать. — Блять...
Он выдохнул резко, зажмурился и стиснул зубы на пределе. Тряпка слетела с его головы и с тихим шорохом упала где-то рядом на пол. А его лица коснулись тонкие, ледяные практически пальчики и на удивление не обожгли холодом, а наоборот погрузили в тепло. Рейн провела указательным по всей длине самого большого его шрама на левой щеке. Грубые, неровные края дразнили подушечку шероховатостью.
— Знаешь, — сказала она задумчиво. — Никогда не понимала, зачем ты эту тряпку носишь. Такой охуенный мужик. Красивый.
— Заткнись, блять, — Кёниг хохотнул, открыл глаза и посмотрел на неё, как на идиотку. Ничего красивого в нём отродясь не было. А клыкастая, похоже, была не только безбашенной, но ещё и полной дурой. — Ты жрать собралась, или любоваться мной?
— Ну да, ну да. Никакой романтики, — вздохнула Данмер и, ухватившись пальцами за заднюю часть его шеи, дернула его на себя. — Типичный мужик.
Она подалась вперёд и практически уткнулась носом в его шею. Он пах божественно. Как сочный кусок поджаристого стейка с коричневой, истекающей жиром корочкой, в который хотелось впиться зубами. Даже несмотря на то, что они почти сутки до этого тряслись в машинах, потом волочились по зловонным подземельям по колено в грязи и сражались с гулями, собирая на себя пыль и пот. Это только придавало пикантности. Лёгкий мускусный, чисто мужской аромат, напоминающий ей хвою с едва уловимой ноткой древесного дымка и жгучего перца. Рейн застонала и вдохнула глубже. Рот наполнился слюной от желания, даже вездесущая боль отошла на второй план. Её клыки царапнули кожу прямо над воротом его куртки, под подбородком. Там, где с оглушающим её звуком бился его пульс. Кёниг вздрогнул.
— Блять, я серьезно, жри уже давай, — сказал, сжимая пальцы на стене рядом с её головой так сильно, что ему показалось, будто бетон под ними сейчас треснет. От её приглушенного стона член у него встал почти мгновенно и напрягся от жгучего вожделения. От одного долбанного стона. И он не мог определиться, это его больше раздражает, или ему нравится. — Ты не на дегустации молекулярной кухни в мишленовском ресторане. Просто прокуси и пей, пока я не передумал и не оставил тебя исцеляться самостоятельно.
Рейн тихо фыркнула в его кожу. Его реакция её забавляла, кружила голову. Потому что его возбуждение она почуяла совершенно отчётливо. Его запах стал более острым, пряным. Это её завело тоже, с пол оборота. То, какую власть она имела, оказывается, над его членом, даже если сам хозяин этого члена её недолюбливал. Она заерзала по полу, придвигаясь к нему ближе. Кёниг опустился на колени, сел ягодицами на пятки, и она умостилась между его ног, вжимаясь всем телом в его твёрдую грудь, бугрящиеся мускулы на которой она ощущала даже сквозь слои плотной ткани. Её руки обвились вокруг его шеи в замок. Плотно. Пальцы запутались в коротких светлых волосах. И она укусила. Кожа лопнула под напором клыков, в рот Данмер хлынула горячая, сладкая, вкусная кровь. Она заурчала, застонала, глотая её жадно и быстро. В висках застучало, перед глазами поплыло от наслаждения. Сквозь затуманенное сознание она уловила, как свободная рука Кёнига легла на её спину, опутывая тисками. Она так и не поняла, то ли он хотел её оттолкнуть, то ли наоборот притянуть ближе. Услышала только через шум в ушах, как он застонал глухо, сквозь зубы. От боли? От удовольствия? И отстранилась. Заставила себя оторваться от вожделенной жидкости, тяжело дыша и слизывая последние капли его крови со своих губ.