Данмер кивнула, посмотрела на Кёнига. Тот стоял невозмутимо возле её плеча. Возможные опасности нахождения в наводнённом вампирами городе его, простого человека, похоже, не волновали от слова совсем. Она улыбнулась краем губ. Он скосил на неё глаза и хмыкнул тихо.
— Сходим к Грейвсу на стены, и я попрошу у него, чтобы тебя проводили к сестре, — Рейн сказала, понизив голос.
Голубые, яркие в свете горящих вокруг фонарей глаза чёртова австрийца почему-то вызывали желание запереть его в ближайшей подсобке и повторить то, что они начали в катакомбах. Пропади пропадом эти неуместные реакции. Кёниг, как будто почувствовав её эмоции, склонил голову к плечу, ухмыльнулся и собирался сказать что-то. Не успел. Над городом разнёсся крик дозорных, который подхватывали вампиры дальше и дальше на стенах. Ночь вступила в свои права полностью.
— Волна! Волна! Врубайте, блять!
Защёлкали глухо прожекторы, рассекая тьму за стенами мощными лучами. Загрохотали пулемёты, скашивая ещё на подходе несущихся к городу гулей. Напряжение стало таким ощутимым, что Данмер почувствовала, как по позвоночнику пробежали мурашки озноба, а воздух сгустился и стал потрескивать на уровне ощущений, как перед бурей. Вслед за пулемётами тишину взорвал жуткий многоголосый вой и отчаянные крики вампиров, готовящихся отбивать нападение. И затем — гул и треск, как будто тысячи таранов разом врезались в бетон.
— За мной, — заорал Эрик, перекрикивая шум. — Началось, блять! Некогда Маркуса ждать, сам отведу!
Они побежали, петляя, между зданиями. Туда, где на дальних стенах должен был быть Грейвс. Адреналин хлынул в кровь, усиливая чувства. Рейн с ясностью видела в темноте на несколько десятков метров перед собой. Предметы стали чёткими и резкими. Столпы света резали ночь, им вторили оранжевым трассеры выстрелов. Грохот, автоматные очереди, звуки взрывов, собственное сбитое дыхание, топот ботинков о камни мостовой — парни бежали следом за ней. И потом такое, от чего в ушах зазвенело, и всё тело налилось тяжёлым предчувствием. Глухие хлопки взрывов, треск, будто где-то рядом лопнула скорлупа гигантского яйца, и грохот.
— Прорыв! — заорали где-то сбоку на стене. — Они прорвались за периметр!
Пулемёты, стрелявшие там, захлебнулись разом и заглохли. Рейн посмотрела в ту сторону. Часть стены обваливалась вниз, опадала огромными обломками бетона. А через пролом в обороне внутрь города неслась лавина стремительных, синюшных тел, уничтожающих всё на своём пути.
15. Живи для меня
То, что произошло что-то ужасное, Эмма поняла не сразу. Ночь началась, как обычно. Крики дозорных, грохот автоматов, отдаленные звуки взрывов на подходах к городу — вампиры днём минировали подступы, чтобы нанести как можно больший урон начинающим нападать в сумерках стаям гулей. Это стало даже привычным делом, вот эти звуки. Человек — странное существо. Может приспособиться к чему угодно. И даже жизнь в таких обстоятельствах, постоянная угроза существованию могут стать рутиной. Это напоминало ей одну притчу о лягушке, которую она читала в какой-то книге ещё в детстве. Лягушку сажали в кастрюлю с водой и ставили кастрюлю на огонь. Температура воды росла, она становилась всё горячее, но лягушка продолжала сидеть в кастрюле, потому что привыкала к теплу и не замечала, как оно становилось всё более опасным, пока не было уже слишком поздно. Эмма казалась себе самой сейчас вот такой вот лягушкой. Которая сидит в кастрюле с кипятком, но всё равно надеется на что-то... Она не знала на что.
Филлип ушёл сегодня раньше, чем обычно. На стенах были какие-то проблемы, Эмма не знала какие, она не вникала в технические подробности, потому что... зачем? Она не была бойцом, не была инженером, не могла помочь никак, даже волонтерить в госпитале не могла, потому что ничего не смыслила в медицине. По правде, она была бесполезной, она остро осознала это после того, как началась осада, и искренне не понимала, почему Грейвс продолжал возиться с ней и оберегать. Он поспал всего лишь пару часов и ушёл, чтобы подготовить город к ещё одной ночи обороны, а Эмма свернулась калачиком в постели и просто лежала, глядя в темноту. Даже на то, чтобы плакать сил у неё не осталось. Её накрыла какая-то апатия. Смирение может быть. Она всё так же продолжала бояться смерти, но что-то делать, вставать и как-то бороться за жизнь у неё не было никакого желания. Начавшуюся перестрелку она восприняла отстранённо, на краю сознания, просто отметила про себя — «началось», и продолжила лежать. А потом — грохот. Такой, какого она ещё не слышала в своей жизни. Близко, слишком близко. Эмма подхватилась и села. Сердце заколотилось в груди, дыхание сбилось. Дикий, животный ужас накатил снова, вцепился в неё острыми когтями, отгоняя апатию прочь.