Он стоял, опёршись о раковину, с глазами, полными слез и вселенской скорби, и понимал: точка невозврата пройдена. Одеколон выпит. Честь потеряна. Жизнь кончена.
В этот момент его взгляд упал на нечто, что могло вернуть его жизни, но было упущено им из-за собственного страдания. На видном месте стояла та самая, родная, трехлитровая банка. Пустая. Выпитая вчера.
Это был финальный аккорд. Сигнал к тотальному отступлению.
— Всё, — хрипло прошептал он пустой квартире. — Иду к Серёге. Иду в народ.
И, пошатываясь, но с новой, уже отчаянной целью, Толя поплёлся к выходу, оставляя за собой след из запаха дешёвого одеколона, старого борща и разбитых надежд.
Глава 2. Ода безнадеге
«Наступление захлебнулось. Линия фронта прорвана. Тылы отрезаны. Остаётся лишь беспорядочное отступление под шквальным огнём.»
(Из сводки с полей бытовых войн)
От запаха одеколона и разочарования в себе нужно было бежать. Быстрее. Толя, пошатываясь, выбрался из подъезда. Солнце било в глаза уже безжалостно, как прожектор на допросе. Каждый звук — визг тормозов «Москвича», крик ребятни — вонзался в виски раскалённым шилом.
Серёга жил в соседнем подъезде. Путь до него был коротким, но мучительным, как путь Данте по кругам ада, если бы Данте мучила не поэзия, а жуткий похмельный синдром.
Толя постучал в знакомую дверь ободком от советского пятака — их старый, проверенный годами и запоями сигнал. Изнутри послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на цепочке, оставив щель в сантиметр. В щели возникло одно-единственное серое, не выспавшееся, полное первобытного ужаса глазное яблоко.
— Толя? — просипел Серёга. — Ты? зачем?
— Чего «зачем»? — Толя попытался вложить в голос бодрость, но получился хрип утопленника. — Мира во всём мире хочу. И пива. В смысле, пива для укрепления мира. Открывай, ёкарный бабай, я помираю тут.
Щёлкнула цепочка. Сердце Толи ёкнуло от надежды. Но, прежде чем он успел переступить порог, из глубины квартиры, словно ударная волна от взрыва, донёсся голос. Это был не просто голос. Это был материализовавшийся гнев советской женщины, уставшей от всего. Голос, которым, наверное, отдавали приказы на стройках века.
— Сергей! — прогремело так, что с двери посыпалась краска. — Кто это? Если это тот твой алкаш, который в прошлый раз у нас сковородку до дыр прожег, пытаясь яичницу пожарить в три часа ночи…
При этих словах в мозгу Толи вспыхнула чёткая, как киноплёнка, картина того самого позора. Он стоял на этом самом месте, только пьяный и счастливый, с яйцом в одной руке и сковородой в другой. Он хотел сделать «яичницу дружбы». Но дружба, видимо, была пережжённой. Он уснул стоя, а сковорода, забытая на раскалённой конфорке, превратилась в решето, испуская синий дым и запах погибших надежд. Эксперимент по плавке металлолома в домашних условиях закончился крахом.
Голос жены Серёги нарастал, набирая мощь и ультразвуковые частоты, опасные для здоровья. Он немедленно… немедленно понял свое место в этой жизни – это место было где угодно, но не здесь!
Лицо друга исказилось в немой гримасе: «Прости, братан. Сам выживаю».
— Да это так… — сипло выдавил Серёга куда-то за спину, голос его дрожал. — Счётчик пришли проверить… Уже ушли! Всё, ушли!
И дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба всех его алкогольных начинаний. Толя замер в ступоре. Поражение. Полный, безоговорочный разгром.
И тут дверь снова резко распахнулась. Толя на мгновение воспрял духом. Но это была не амнистия. Это был акт возмездия.
Из-за спины Серёги, который уже бесследно исчез в темноте прихожей, вылетела скалка. Не простая, а массивная, дубовая, видавшая виды, наследственная скалка, которой, наверное, раскатывали тесто ещё при царе Горохе.
Она пролетела в сантиметре от головы Толи с низким свистом, означавшим «смерть» и «я тебя предупреждала», и с грохотом ударилась о перила.
Толя не помнил, как оказался внизу. Он не шёл, он катился по лестничным пролетам, как перекати-поле, гонимое ураганом гнева советской женщины. Его ноги, забывшие про носок и про приличия, заплетались, но инстинкт самосохранения, обострённый до предела, гнал его вниз, прочь от эпицентра катастрофы.