Он выскочил из подъезда, прислонился к холодной бетонной стене и отдышался. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах ещё стоял тот ультразвуковой вой. А где-то наверху, на третьем этаже, захлопнулось окошко, полное окончательного торжества и сатисфакции.
Путь к Серёге был отрезан. Навсегда. Мысли путались, но план выкристаллизовался в голове – его надеждой был «Соня».
Глава 3. Спящая красавица мужского пола
«Есть люди, чьи мысли витают где-то между галактикой Андромеды и гаражами родного двора. И чаще всего они застревают ровно посередине»
Толя направился к Вадику, известному в узких кругах как «Соня». Если Серёга был заложником быта, то Вадик был его пленником, пойманным в сети собственных грандиозных и безумных фантазий.
Толя застал его не в квартире, а в его святая святых — в гараже на окраине двора. Дверь была на распашку, что являлось дурным знаком: значит, Вадик либо настолько ушёл в себя, что забыл про мир, либо уже спит.
Гараж встретил Толю знакомым запахом: махорка, машинное масло, металлическая стружка и сладковатый дух перегара — неотъемлемый аромат великих свершений. И посреди этого хаоса царил Вадик. Он сидел на перевёрнутом ящике из-под «Столичной» и с эпическим спокойствием пытался прибить молотком сиденье табуретки к… одной-единственной ножке.
— Вадик, — хрипло окликнул его Толя.
Вадик медленно поднял голову. Его глаза были остекленевшими, устремлёнными в какие-то далёкие галактики, видимые только ему.
— Толя, — произнёс он с важностью Циолковского, делающего открытие. — А ведь если подумать… табуретка… она… фундаментально не права. У неё низкий центр тяжести. А для преодоления гравитации… нужна тяга… вертикальная тяга…
Он ткнул пальцем в угол гаража. Там, под грудами хлама, угадывались смутные очертания его «Запорожца». Но это был не просто автомобиль. К его крыше были приварены какие-то ржавые трубы, похожие на сопла, а на багажнике красовался здоровенный бак из-под молока с нарисованной на боку жёлтой надписью: «ОСТОРОЖНО! РЕАКТИВНАЯ ТЯГА!». От всего сооружения тянулись провода к груде металлолома, смахивающей на стимпанк-версию ядерного реактора, собранного из старой бочки, сломанного пылесоса «Ракета» и нескольких кастрюль.
— Видишь? — продолжил Вадик, его веки уже начали медленно опускаться, как бронированные ставни на космодроме. — На маховиках от «ЗиЛа»… импульс… а тут… система охлаждения из радиатора от «Москвича»… Почти готово… Только вот Людка говорит… надо картошку на зиму копать, а не… не в космос… летать… А дети… им новые сапоги надо… Гравитация… она не только физическая… она… социальная…
Его голос становился всё тише, всё медленнее. Молоток в его руке начал дрожать.
— …и вот… чтобы компенсировать… перегрузки… нужно… —
Голова Вадика медленно, неумолимо, как шар космической станции «Салют» перед расстыковкой, склонилась на грудь. Молоток с глухим стуком, словно в замедленной съёмке, полетел на цементный пол. Раздался мерный, довольный храп. Вадик спал сидя, зажав в потных ладонях гвоздь, как космонавт зажимает рукоять управления на орбите.
Толя постоял, посмотрел на этого великого страдальца, пленённого притяжением Земли в виде семейных обязанностей и дефицита титановых сплавов. Он вздохнул и потыкал друга в плечо:
— Вадь, ну вставай. Пива нет. Надо решать вопрос.
Но Вадик лишь мурлыкнул что-то во сне, не очень отчётливо, но с надеждой: «…старт… ключ на… старт…»
В этот момент на стене, среди висящих ключей и запылённых чертежей, тихо прокуковали старые часы-кукушка. Дверочка открылась, и из неё со скрипом вылезла облезлая деревянная птица. Она выглядела так же измотанно, как и хозяин гаража. Она медленно, с неохотой, прокуковала два раза: «Ку-ку… Ку-…» На третьем «ку» её голос оборвался. Она замерла, высунувшись наполовину, её стеклянный глаз неподвижно уставился в пространство. Механизм хрипло щёлкнул и замолк. Дверочка так и осталась полуоткрытой. Казалось, даже кукушка, видя это вавилонское столпотворение из металлолома и несбыточных мечтаний, не выдержала и сломалась, окончательно уснув на своём посту. Навеки.