Он встал, отряхнул лацкан пиджака от несуществующей пыли.
— Сидение здесь — путь в никуда. Позиция наблюдателя за собственным крахом бесперспективна. Нужно действовать. Пойдём, обратимся к народу. Воззрим к его духовным, а главное — материальным истокам. Пробьёмся!
Их дуэт, трагикомичный и обречённый, вышел на улицы города N. Петрович шёл впереди, прямой как струна, его потрёпанный пиджак развевался на ветру, как плащ капитана. Толя плелся сзади, чувствуя, как последние остатки его достоинства растворяются. Они шли на войну. Войну за пиво. И их генералом был человек, чьё единственное оружие — это голос, способный просить милостыню так, будто он оказывает собеседнику высочайшую честь.
Глава 5. Социальный опрос на тему «Может, дадите на пивко?»
«Просящий дать ему на пропитание рискует остаться голодным.
Просящий на пиво рискует познать всю глубину человеческой щедрости.
Или её отсутствие».
Их дуэт вышел на улицы города N. Петрович шёл впереди, выпрямив спину, как будто вёл репортаж с парада на Красной площади. Толя брел сзади, понурый, как побитая собака. План был прост и гениален: обратиться к народу, к его сердцу и кошельку.
Бабушка.
Первой на их пути повстречалась бабушка. Не просто бабушка, а эталонная, с платочком, с клюкой и с сеткой-авоськой, из которой торчал пук зелёного лука. Лицо её было столь добрым и морщинистым, что напоминало печёное яблоко. Идеальная мишень для жалости.
Петрович сделал глубокий вдох, расправил плечи и включил свой знаменитый бархатный бас:
— Простите, гражданка, не найдётся ли в вашем добром сердце и кошельке местечка для малой толики, дабы утолить… — он сделал паузу, придавая словам вес, — …духовную жажду двух искателей истины?
Бабушка остановилась. Подняла на него свои ясные, голубые, как небо, глаза. Казалось, она вот-вот расплачется от умиления и полезет в карман за пятачком.
Но её лицо исказилось. Из милого «божьего одуванчика» оно превратилось в маску ярости.
— Ах, жажда?! — прошипела она так, что у Толи похолодело в животе. — Я вам сейчас утолю жажду, шоб вы подавились, стервятники окаянные! Шоб вам так же жаждалось, как мне в сорок третьем под Сталинградом, по щиколотку в крови, раненых таскала! А вы тут похабничаете, пивка захотелось! Идите вон, пока я вас клюкой по этим вашим пустым бошкам не настучала!
Поток такого отборного, вековой выдержки мата, обогащённого фронтовым опытом и советской властью, обрушился на них, что даже Петрович, видавший виды журналист, отшатнулся и побледнел. Его риторика, его бархатный бас разбились об эту стену народного гнева, как стеклянный стакан о броню танка.
— Преклоняюсь перед вашей… жизненной силой, гражданка, — пробормотал он, отступая. Они ретировались под аккомпанемент её проклятий и стука клюки по асфальту.
Коллега по несчастью.
Следующим был мужик-сантехник по имени дядя Вася. Его можно было узнать по фирменному шарму: растрёпанные волосы, синяя спецовка, пахнущая канализацией и дешёвым одеколоном, и помутнённый, тоскливый взгляд человека, который тоже явно «вчера хорошо посидел».
— Мужики, — хрипло произнёс он, увидев их потерянные лица. — А у вас, часом, не найдётся? А то я с бодуна, работать надо, а меня аж трясёт.
— Наша скорбь едина, брат, — философски заметил Толя.
— Взаимопомощь трудящихся — основа общества, — подхватил Петрович. — Объединим усилия?
На мгновение в глазах дяди Васи блеснула надежда. Он уже было потянулся к карману, как с другого конца улицы раздался оглушительный рев:
— ВАСИЛИЙ! ТЫ ОПЯТЬ ЗДЕСЬ ШАСТАЕШЬ, А У МЕНЯ В ПОДВАЛЕ ПО КОЛЕНО! БЕГОМ НА ОБЪЕКТ!
Из служебной «Волги» вылез начальник участка, красный от ярости, как пионерский галстук. Дядя Вася вздрогнул, его лицо исказилось гримасой первобытного ужаса и покорности судьбе.
— Ой, всё… — простонал он. — Мне крышка. Мужики, простите, выкручивайтесь сами.
И он, понурив голову, поплёлся на свою каторгу, бросая на прощание взгляд, полный такой тоски, что Толе стало не по себе.