И вот оно, счастье! В руках у Толи запотевала, холодная, желанная, трёхлитровая стеклянная банка с золотистой жидкостью. Он обнимал её, как мать обнимает потерянного ребёнка. Это была победа.
Теперь нужно было найти место для святого таинства. Они шли, неся свою драгоценность, как Грааль, и разговаривали. Пиво в руках делало их сентиментальными.
— Вот помнишь, в школе, — начал Петрович своим бархатным басом, — нам говорили: «Вы можете стать кем угодно! Космонавтами, учёными, героями!» И ведь верилось, чёрт возьми.
— Ага, — хрипло отозвался Толя. — Я вот футболистом мечтал быть. Как Стрельцов. А ты?
— Я? — Петрович гордо поднял подбородок. — Я мечтал правду людям нести. Голосом. Словом. Чтобы услышала вся страна. А теперь мой голос может выпросить только на бутылку портвейна «Агдам». И то не всегда.
Они свернули в тихий, заброшенный дворик. Тот самый, что был памятен Толе с детства. Здесь ещё стояла старая, пошатнувшаяся карусель, краска на которой облезла, обнажив ржавое тело. Рядом висели качели, с которых давно слетело сиденье, и они зловеще скрипели на ветру, как виселицы. Место идеально подходило для их грустного праздника.
Они уселись на землю, прислонившись к кольцу карусели. Толя торжественно открыл крышку. Раздался тот самый, хрустальный, божественный “пшшш”.
— Ну, за… — начал Толя.
— За нас, — мудро подытожил Петрович. — И за те мечты, которые мы не сберегли.
Толя первым поднял тяжёлую банку. Он зажмурился и сделал первый, долгожданный, огромный глоток. Холодная, горьковатая, пьянящая влага хлынула внутрь, туша пожар похмелья, смывая горечь поражений. Это был нектар. Амброзия. Эликсир богов, прямиком с Олимпа, что находится на пивзаводе имени Степана Разина.
— О-о-ой… — выдохнул он с блаженством, передавая банку Петровичу. — Вот оно, счастье-то, оказывается, где…
Петрович, с достоинством приложившись к банке, согласно кивнул, и его помятое лицо озарила улыбка.
В этот момент из-за угла, словно демон, выплывающий из преисподней, выползла «Волга» цвета «мокрый асфальт». Из неё неспешно вышел милиционер. Лицо его было каменным.
— Ну, мужчины, — сказал он без тени улыбки. — Праздник жизни удался? Прошу проследовать за мной. Обсудим вопрос о нарушении общественного порядка и эстетического вида города.
Трёхлитровая банка, почти полная, была конфискована как вещественное доказательство. В глазах Толи стояла непролитая мужская слеза. Они так и не успели толком напиться.
Глава 7. Протокол
«Иногда самое горькое — это не опьянение, а внезапная, кристально чистая трезвость, в которой видна вся твоя жизнь».
В отделении пахло дезсредством, махоркой и тоской. Такая тоска, что, кажется, ею можно было штукатурить стены. Дежурный, капитан с лицом, на котором было написано «Как мне все это надоело», вёл протокол. Его ручка противно скрипела по бумаге.
— Фамилия?
— Клёнов, Анатолий Семёнович, — выдавил Толя.
— Почему распиваете в неположенном месте?
Толя посмотрел в зарешечённое окно, на тусклый фонарь, и его осенило. Он был не пьян, он был трезв и оттого несчастен по-настоящему.
— Товарищ капитан, — сказал он с внезапной, горькой искренностью. — Это был социальный эксперимент. Мы проверяли… сплочённость народа в условиях тотального дефицита… пива. И, знаете, народ не сплотился. Бабка метлой пригрозила, сантехника начальник на поводке увёл…
Капитан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом на Петровича, который сидел с невозмутимым видом посла на дипломатическом приёме, и тяжело вздохнул, отложив ручку в сторону.
Толя смотрел на конфискованную трёхлитровую банку, стоявшую на казенном столе. Банка была почти полная. Золотистая жидкость внутри плескалась, искрилась под светом лампы дневного света, дразня и напоминая. Она была символом. Символом всей их жизни. Недопитая. Недостигнутая. Конфискованная государством в лице этого усталого капитана. В ней плавали не только хмель и солод, но и осколки тех самых школьных мечтаний: Толи — о футбольных победах, Петровича — о всенародной славе, «Сони» — о космических полётах. Все они свелись к этому стеклянному сосуду, который теперь стоял на столе у милиционера.