Майор вместе со своим заместителем, капитаном Самониным, поднялись на мансардный этаж усадьбы Щедрино, еще недавно бывшим обителью голубей. Их сухой помет хрустел под ногами. Офицеры подошли к разбитому окну, из которого открывался просторный вид: ровные поля, перемежаемые кое-где невысоким лесом, справа плавно спускавшиеся к Волге, отсюда невидимой. Вдали виднелись пригороды Ярославля, а за ними возвышались купола церквей и храмов. Крутов не сомневался, что немцы используют их как наблюдательный пункты — советские позиции просматривались оттуда, как на ладони. «Надо было брать город», — мелькнула мысль, и тут же сомнение: а если бы увязли при штурме высокого берега Которосль?
— Что скажешь, капитан? — спросил Крутов.
Тот, немного помолчав, ответил:
— Позиция сложная, товарищ майор, естественных препятствий нет. «Тигры» здесь пройдут без проблем.
Крутов кивнул.
— Что предлагаешь?
— Во-первых, нужен мобильный резерв для встречного боя, — ответил капитан.
— Так. Что еще?
— Опорники с круговой обороной, расстояние между ними не больше километра. В каждом опорнике — зенитки, пехота с противотанковыми ружьями. Закопать танки с неисправной ходовой частью, использовать их как доты в составе опорников.
Кивнув, майор достал из полевой сумки карту и развернул ее на подоконнике.
— Наметь места для опорников.
— Есть, — козырнул капитан.
Крутов спустился на первый этаж, где кипела штабная жизнь. Атмосфера приближающегося сражения чувствовалось в разговорах и жестах, в том особом сосредоточении, которое возникает при мысли о возможной смерти. Майору это состояние было привычно, смерти в лицо он смотрел не раз. На собственном опыте Крутов усвоил, что лучший способ справиться с напряжением и с ненужными мыслями — это думать, как победить врага наличными силами. А подумать было о чем, потому что сил в распоряжении майора после двух недель непрерывных боев оставалось немного. Из двенадцати ИС-2 на ходу осталось только шесть, а с трешками ситуация оказалась еще хуже — постоянные поломки коробки передач и двигателей вывели из строя две трети машин. И сейчас для отражения атаки двух батальонов «Тигров» в распоряжении майора была только неполная рота тяжелых танков. Ситуация усугублялась сложной для обороны местностью — ровные поля, по которым «Тигры» с легкостью могли обойти оборонительные позиции, если встречали упорное сопротивление. И засаду так просто не организуешь — лесок слишком жидкий, все просматривается…
Послышался приближающийся гул самолетных моторов — на горизонте показались «Юнкерсы». Шли одни, без прикрытия — знали, что у Говорова нет истребителей. Надежда оставалась только на зенитки. Юнкерсы шли высоко и снижаться не собирались — видимо, пилоты примеривались к бомбометанию, знакомились с местностью. Несколько бомб упали в поле, выстрелы зениток тоже оказались в молоко. Разминка перед боем.
Ладно, подумал Крутов, надо решать, как лучше распределить скудные силы. При отсутствии тяжелых танков в бой против «Тигров» придется бросать тридцатьчетверки. Потери будут, и большие…
Генерал Говоров просматривал донесения подпольщиков Ярославля. Немецкие танкисты завершили переобувание «Тигров» на широкие гусеницы, и заканчивали подготовку машин к бою. Модель, похоже, ввел режим осажденной крепости: по его приказу часть зданий железнодорожного вокзала переоборудовали под временные казармы и окружили их оцеплением, выходить за пределы которого танкистам категорически запрещалось. Такие жесткие меры диктовались партизанской активностью: фельдмаршал не без оснований опасался нападений на танкистов, если те выйдут в город. Да, в спокойные времена порядок в городе удавалось поддерживать, но сейчас, в преддверии решающего сражения, подпольщики наверняка готовы активизировать борьбу. И если не получилось пустить под откос эшелоны с танками на пути в Ярославль, то можно уничтожить тех, кто эти танки управляет. Поэтому фельдмаршал, несмотря на недовольство офицеров, желающих расслабиться после тягот походной жизни, запретил выход в город.