В дверь постучали, и в кабинет вошел помощник генерал-фельдмаршала. Отдав нацистское приветствие, офицер положил перед Гудерианом только что расшифрованную телеграмму. Прочитав ее, Хайнц не смог удержаться от ругательства.
— Они что, с ума там все сошли? Требуют подготовить районы для дислокации дивизий «Дас рейх» и «Мертвая голова»! Они что, собрались воевать новейшими танками с местными партизанами? Или двинут их дальше, чтобы погубить в уральских горах?
— Не могу знать, мой генерал, — осторожно ответил офицер. Больше всего он хотел сейчас убраться из кабинета: гнев Хайнц для окружающих был грозен так же, как и его танковые клинья для врага.
— Черт знает что! — проговорил Гудериан. Он был зол, потому что не мог относиться равнодушно ко всему, что касается танковых войск — в отличие от верховного главнокомандования, где готовы бездумно исполнять любые приказы, исходящие из рейхсканцелярии.
Генералу-фельдмаршалу вспомнился обросший легендами ультиматум, который он предъявил фюреру в июле сорок первого. От него потребовали повернуть танковые части группы армий «Центр» на юг, чтобы разгромить войска советского юго-западного военного округа: план по молниеносному захвату Киева провалился, и южному флангу требовалась помощь. Гудериан категорически отказался менять первоначальный план кампании. Гитлер пригрозил трибуналом. Хайнц ответил: «Я готов». На минуту в рейхсканцелярии воцарилась тишина, а затем фюрер, резко развернувшись, покинул совещание, не сказав больше ни слова.
Гудериан продолжил наступление, увенчавшееся успехом к сентябрю. Да, фланговый удар советских войск с юга в тыл группы армий «Центр» чуть не привел к катастрофе в середине ноября, но ведь не привел! А с Киевом пришлось возиться аж до января сорок второго.
Фюрер так и не простил Гудериану того совещания, и в апреле сорок второго назначил строптивого генерал-фельдмаршала губернатором инспектората Москва. Все прекрасно понимали, что это почетная ссылка. Гудериан не жаловался — он считал, что был прав, а за правоту часто приходится расплачиваться карьерой. Что ж, во всем есть свои плюсы — он мог действовать, не боясь за свое положение: нынешняя должность отнюдь не была пределом мечтаний.
Генерал-фельдмаршал, подойдя к телефону, поднял трубку. На это раз он был полон решимости выяснить, зачем в глубоком тылу понадобились элитные танковые дивизии.
Последние два дня профессор Громов чувствовал, что не поспевает за событиями. Во-первых, ему срочно приказали вернуться из Москвы в Германию, в КБ-45. Почему — непонятно. Громов считал, что работа, которая сейчас начинается в Монино, как минимум, не менее важна, чем то, что они делали в лаборатории в Тюрингии. Однако приказ есть приказ. Во-вторых, как только профессор вернулся в лабораторию и провел заседание ученого совета, ему позвонили из Москвы и предупредили о скором визите генерала Синицына, возглавлявшего всю работу по проекту «Коридор».
К зданию бывшей гимназии, где располагалось немецкое отделение КБ-45, генерал Синицын приехал сразу из аэродрома, и поэтому вид у него был утомленный. Сдержанно поздоровавшись с Громовым, он осведомился, где они могут поговорить с глазу на глаз. Профессор предложил для этого свой кабинет. Пригласив генерала войти, Громов попросил секретаршу приготовить чаю.
— У меня мало времени, — без обиняков начала генерал. — То, что я вам сейчас сообщу, никто не должен знать, ни один из ваших людей. Даже этот, как его… — Синицын недовольно поморщился, — ну, ваш помощник.
— Александр Быстров, — подсказал профессор.
— Да-да, верно. Извините, долгий перелет, в самолете плохо спал.
— Я вас понимаю, — вставил Громов, — тоже не могу спать в самолете.
Синицын положил папку на стол и начал просматривать бумаги, словно решая, что именно можно показать Громову. Вошла секретарша с двумя стаканами чая. Генерал с видимым удовольствием отхлебнул, не отрываясь от папки. Наконец, отобрав несколько листов, он протянул их