— Да, примерно это и происходит… — сказал Владимир задумчиво. — Ладно, вот еще один важный вопрос. Пожалуй, самый важный. По крайней мере, для тебя.
— Какой же?
— Ты должен быть вместе с ним. Все время.
Саша удивленно посмотрел на Владимира.
— Ну да, я так и думал. Мы же так и договаривались. Почему вы сейчас говорите об этом, как о чем-то особенном?
— Он узнает, что мы собираем танковый кулак. Значит, мы догадываемся, что здесь немцы могут нанести удар. Значит, мы догадываемся и о его роли в этом. Понял?
— Он решит, что в последний момент я ему помешаю.
— Именно, — подтвердил Владимир. — И он может попытаться тебя устранить. Как раз в последний момент.
Саша усмехнулся.
— Ну, я все же взял уроки стрельбы, как вы велели, помните?
— И как успехи?
— На троечку. Но с десяти шагов я не промахнусь.
— Если тебе дадут выстрелить. А, скорее всего, нет.
Владимир взял табуретку, подошел к Саше и сел напротив.
— Там будет еще один еще один человек — в помещении, где мы поставим установку. Он будет за ширмой, его задача — твоя безопасность. Оружие будет у него. А с твоей стороны никакой самодеятельности быть не должно, ты понял? Это приказ.
— Есть, — машинально ответил Саша.
— На этом все. Ложись спать, надо как следует отдохнуть. Спектакль прямо завтра с утра.
Попрощавшись, Владимир ушел. Саша еще долго лежал с закрытыми глазами, но без сна. «Его задача — твоя безопасность», вертелись в голове слова, сказанные Владимиром. Да только как человек за ширмой определит, когда Штирнер решит убрать своего двуликого помощника? Он же не видит выражение его лица, он никогда не говорил с ним, не знает его повадок. И не убьет ли он Штирнера слишком рано, так что мы не сможем сами открыть коридор, когда понадобится? Вопросы, вопросы… Пожалуй, это был первый раз, когда Саша был настолько не согласен с приказом. Но делать нечего, надо выполнять. Надо доверить свою жизнь чужому человеку. Да, но с другой стороны — он профессионал, не как ты — любитель, настрелявший пару-тройку обойм за всю жизнь, оружие в его руках надежнее, чем в твоих…
С такими мыслями Саша постепенно провалился в беспокойный сон.
Утром следующего дня в ремонтном цеху все случилось так, как и предсказывал Владимир. Придя, как обычно, в восемь часов на работу, Штирнер и Саша обнаружили, как их установку обступили незнакомые люди. Один из них безцеремонно открыл дверь вакуумной камеры и громко возмущался тем, что там наделали. Двое других осматривали камеру по периметру — видимо, прикидывая, как наиболее безопасным образом отсоединить окутавшие ее провода. Возглавлял всю эту команду импозантный толстяк лет пятидесяти в парусиновых туфлях, рубашке навыпуск с короткими рукавами, и светлых отлично выглаженных брюках. Толстяк, завидя вошедших, тут же повернулся к ним и скрестил руки на груди, давая понять, что готов к бою за свою собственность.
Бой, собственно, был довольно коротким. Саша, следуя полученной от Владимира инструкции, предложил толстяку пройти в управление, где был телефон. Там и разыгралась основная сцена комедии — в основном для секретарш и случайных людей, оказавшихся рядом — именно они и должны были разнести слухи об очередном скандале между университетскими и академическими физиками. По телефону Саша связался со своим «научным руководителем», которого ни разу в жизни не видел, и передал трубочку толстяку. После пятнадцатиминутного разговора в довольно открытой манере толстяк молча передал трубку Саше, и его научный руководитель, скрипя сердце, признал правоту оппонента. Детали договоренности сообщит Аркадий Петрович — так, оказывается звали толстяка.
Принял ли Штирнер всю эту комедию за чистую монету? Его лицо, как обычно, ничего не выражало. Впрочем, по собственной легенде немца оно и не должно было ничего выражать — ведь он просто наемный рабочий, честно и профессионально выполняющий свою работу, и если начальники между собой что-то не поделили, то это никак его не касается. Так все и было — до момента погрузки установки на полуторку с открытым кузовом, которую толстяк нашел для перевозки в условленное место. Саша стоял наверху, в кузове и следил, чтобы ребра камеры не бились о борта, а Штирнер наблюдал за тем же самым, только снизу. Когда вакуумная камера уже почти встала на заготовленное место, Саша посмотрел на немца, собираясь сказать, что все в порядке, и встретил ответный взгляд — жесткий и пронзительный. Взгляд этот длился мгновение, не больше, но Саше хватило, чтобы догадаться — Штирнер все понял.