Нула зааплодировала.
Видея окинула взглядом остальных. Глория смотрела на Вальтуриса не мигая, на то, как вздымается его грудная клетка, как стекают капли пота по стариковскому лбу. Пуговица за пуговицей она расстегнула серую больничную рубашку и придвинулась к Вальтурису.
– Сейчас не время, знаю, – прошептала она, – но я буду ждать вас всегда, – провела языком по его уху, почувствовала вкус серы, немного скривилась.
Вальтурис никак не отреагировал.
Видея и восхищалась ее поведением, и презирала. В любом случае, она бы так не смогла. И не захотела бы. Нет, это совершенно неприемлемое поведение, она же бросается на каждого встречного. Отвратительно!
– Начинайте терапию, – махнула рукой Нула, – это свободная от камер зона. Увидимся завтра, сладкие мои! Хорошего дня.
– Номер тысяча двести третий. У тебя есть имя?
– Глория, – с вызовом ответила женщина.
Сложность состояла в том, что никогда не знаешь наверняка, чего они хотят, – лояльности или, напротив, умения сопротивляться давлению.
Е. сочувственно поцокал языком, противно ухмыльнулся и прошипел: – Нет. Ты – никто. У тебя не может быть имени. Ты жалкая, – протянул он. – Почему ты жалкая? Эй, кто-нибудь здесь знает, почему эта тетка с шикарным задом выглядит так жалко?
Е. смотрел на нее, как на мясо. На Глории была надета серая больничная рубашка, свободного кроя, но плотоядный взгляд Е. проникал сквозь ткань.
– Уважаемый Е., я не жалкая! – спокойно и любезно возразила Глория, взяв себя в руки.
Е. сделал знак Ё., тот приблизился и они встали так, чтоб находиться по обе стороны от женщины.
– Ну-ка повтори, что ты сказала!
– Я – не жалкая! – повторила Глория, но уже куда менее уверенно.
– Тогда почему это только твое мнение? Мы так не считаем! Смотри-ка, молчат все, гы! Стало быть, жалкая! – желчно выплюнул Ё.
Участница смотрела на землю. Как она должна реагировать, чтоб они сказали, что она идет на поправку? Наверное, нормальные люди не очень любят, когда их называют жалкими.
– Они не отрицают, потому что боятся, а я не жалкая, потому что я здесь для того, чтоб становиться лучше, – не слишком уверенно ответила Глория.
– А ты боишься? – насмешливо спросил Е.
– Нет! – промямлила Глория.
Е. хлопнул в ладоши перед носом женщины, она вздрогнула, инстинктивно отступила назад.
– Боишься, – сказал Ё.
– Жалкая.
Глория молчала.
Е. поставил в журнале тройку.
После Глории был Вита.
– Как настроеньице, номер пятьсот сорок семь?
– Спасибо, не жалуюсь, – говорит Вита и улыбается. Эмоционально интеллигентен.
Ё. делает ему подножку, и Вита падает в грязь. Грязь на носу, подбородке, он выпачкал одежду, а ведь санитары знают: стирка была вчера, значит, придется несколько дней ходить в одежде с присохшей грязью, или постирает сам в общей уборной, и все будут дразниться: «Хозяюшка!»
Вита встает, разводит руками, улыбается:
– Ничего, парни. Вы, случайно, наверное.
Е. смеется и ставит четверку.
Следующей вызывают меня.
– Хочешь, номер триста девяносто четвертый? – спрашивает Е. и вертит в руках розовую коробку с большими кружевными буквами: «La delle». Я знаю, что там. Воздушный, кремовый, но невероятно прочный мост между «La delle» и моим сердцем ежедневно переправлял ежевичные безе, фисташковые капкейки, желейные карусели, кофейные птифуры, суфле с апельсиновым ликером Cointreau и каштановые кинтоны.
Сегодня обед перенесли из-за того, что в большой кастрюле супа сдох таракан, и Пус, кухарка, подняла крик. Думала, так наливать, но Е. велел переделать, и обед перенесли. Голод и ностальгия подхлестнули и так свойственную мне плаксивость. Ну да, по одну сторону ринга «La delle», по другую – Пус, ее толстые пальцы, передавленные золотыми кольцами, и чечевичная похлебка. Их, видите ли, учат аскетизму. Смешно…
– Хочешь, номер триста девяносто четвертый, чтоб это божественное пирожное оказалось у тебя во рту? – Е. достает из коробки огромный кусок шоколадного торта, увенчанного взбитыми сливками.